минутой раньше видел эту девушку обнаженной.
– Это Мари, жена Виктора Харта. Умерла от испанки в двадцатом году.
– Зачем… Зачем мне все это, Миш? – повторил Рыбин, зажмурившись и приложив ладонь ко лбу. Казалось, голова вот-вот лопнет.
– Потому что я вижу, как ты… гаснешь, – ответил Зуев, запнувшись на миг, чтобы подобрать правильное слово. Он говорил по обыкновению взвешенно, без тени эмоций, как голос робота техподдержки, едва заботясь о том, чтобы согласовать интонацию отдельных слов в предложении. И все же Рыбин знал – в этой вот миллисекундной заминке проявилась огромная забота, на которую из всех, кого он когда-либо знал, был способен лишь Зуев.
– Думаю, мы оба гаснем, – добавил Зуев уже тише и выпустил струю дыма в форточку, заставив паутину дрогнуть. – И нам обоим хотелось бы… увидеть тех, кого мы…
Он замолчал. Рыбин подумал о сыне Зуева, умершем от передозировки в прошлом году. Зуев продолжил:
– Правда это или нет – но горы всегда спасали нас, Миша. Спасали, когда внизу становилось слишком сложно. Отсекали лишнее, делали все предельно простым. И я думаю, сейчас они нужны нам больше, чем когда-либо. Я еду в Непал осенью. Пойду искать этот Цирк Годеш. Есть там… что-то или нет – не так уж важно. Мне просто нужна какая-то цель. И я хочу, чтобы ты поехал со мной.
Рыбин усмехнулся.
– Я уже давно не альпинист, Миша. Я просто… просто пьянь.
Рыбин ожидал, что Зуев станет его уговаривать, но тот вдруг встал и принялся обуваться.
– До осени еще далеко, – сказал Зуев, затягивая шнурки на видавших виды треккинговых ботинках, столь же неуместных в городе, как и его рюкзак. – Есть время подумать.
– Нет, – твердо ответил Рыбин. Дверь за Зуевым захлопнулась, и Рыбин снова – уже самому себе – сказал «нет». Он был уверен – выше своего пятого этажа он поднимется разве что на лифте. Твердо, железобетонно уверен. На три миллиона процентов.
Хотя что-то глубоко внутри уже знало, что он поедет.
Бар «Base Camp» располагался вдали от проторенных туристических троп Катманду и не пользовался популярностью у иностранцев. Оно и неудивительно – унылая, темная и грязная дыра, ко всему прочему, даже не пыталась хоть немного потакать вкусам европейской публики. Разве что здесь развесили с десяток старых ледорубов да сделали абажуры светильников из старинных, разрезанных напополам кислородных баллонов. Провонявший местными специями и спиртным, едва освещенный парой тусклых лампочек, зал был забит до отказа; густой сигаретный дым, витавший под потолком, казалось, глушил даже громкие разговоры подвыпивших завсегдатаев.
Рыбин двинулся к стойке, рассекая дым и посетителей, как ледокол – арктические льдины. Он облюбовал это местечко еще во время первых своих гималайских экспедиций. Здесь редко попадались европейцы, но те, что мелькали, как правило, были настоящими альпинистами старой закалки, а не клиентами коммерческих гидов. Здесь они провели немало вечеров с Зуевым.
И с Аней.
Пробившись к стойке, Рыбин посмотрел на древнюю, едва проступавшую сквозь пыль и табачную копоть фотографию на одной из уставленных бутылками полок. Ирвин и Мэллори в базовом лагере Эвереста. Она всегда висела здесь, сколько он себя помнил. Взирая на публику в зале, как двуликое античное божество, пропавшие англичане – творцы величайшей загадки в истории альпинизма – добавляли этому месту духа давно оставшегося в прошлом авантюризма и приключений, придавая ему сходство с непальской таверной из первой серии «Индианы Джонса» – фильма, на который маленький Рыбин когда-то с дюжину раз бегал в видеосалон.
Казалось каким-то неправильным, преступным, что это место совсем не изменилось. Как и город. И горы. Ничего не изменилось. Только Аня…
Мысли о жене и покосившееся изображение знаменитых восходителей, облаченных в старинное снаряжение, в который уже раз заставили Рыбина задуматься о видео, которое показал ему Зуев. Он уже не впервые усомнился в собственном здравомыслии. С того далекого дня, когда он увидел ролик, тот успел попасть в Интернет, где его высмеяли как искусную подделку, не предоставив, впрочем, никаких доказательств, опровергающих его подлинность. Но самой удивительной для Рыбина была вовсе не готовность отправиться в горы ради в буквальном смысле охоты за фантомом. Нет, куда больше его удивила сама по себе способность поверить во все что угодно, в любой крохотный шанс хоть на миг снова увидеть ее. Только посмотрев на эту призрачную, заточенную во льду фигуру давным-давно умершей девушки – возможно, созданную руками талантливого мистификатора, – Рыбин по-настоящему понял, как ему не хватало Ани. Какая огромная, невообразимая, космическая пустота разверзлась у него внутри после ее смерти. В эту пустоту мог бы провалиться, исчезнув без следа во тьме, даже Эверест, убивший этих двоих со старого фото.
– Аила, – буркнул Рыбин, когда бармен наконец освободился. Спустя минуту на потертую, утыканную черными сигаретными ожогами доску стойки плюхнулась надщербленная рюмка с мутной жидкостью внутри. Рыбин уставился на рюмку, словно впав в оцепенение.
Он не пил уже почти полтора месяца. И если в Киеве отвлечься от навязчивой, лихорадочной жажды удавалось изнурительными тренировками, то в самолете и в гостинице она накрыла Рыбина новой мощной волной. Нестерпимое желание вновь утонуть в мутном, вязком беспамятстве, в котором он, будто в трясине, барахтался последние годы, лишь усиливалось от мысли о том, что в следующий раз шанс выпить представится не скоро – впереди несколько недель похода в абсолютно диких, пустынных местах, с нагрузками, не допускающими и мысли о спиртном. Завтра утром он встретит двух других участников группы, приглашенных Зуевым, и следующая ночевка будет в лодже – горном приюте. Так что если ему это нужно, то сейчас самое…
– Don’t, – услышал он голос слева.
Рыбин повернулся к говорившему и увидел пожилого мужчину-непальца, ссутулившегося над такой же, как у Рыбина, рюмкой, с видом пьянчуги-горемыки из какого-то старого фильма. Образ дополнял поношенный пиджак с латками на локтях и неряшливая, клочковатая седая шевелюра, выбивавшаяся из-под съехавшего на лоб засаленного дхака топи – местного головного убора, отдаленно напоминавшего смесь кубанки с пилоткой. Рыбин подумал, что этот мужик добавляет месту «индиана-джонсовости» и авантюрного духа не меньше фото Мэллори с Ирвином.
– Простите? – прохрипел Рыбин; горло от долгого молчания в гостинице, самолете, да и дома, словно забилось пылью. Собственный голос показался чужим, и Рыбин не сразу осознал, что ответил по-русски.
– О, русский… – проговорил мужчина, улыбнувшись и задумчиво глядя в витающую под потолком табачную мглу. Его улыбающийся рот казался очередной морщиной на сморщенном, как сухое яблоко, и смуглом лице. А потом непалец проговорил: «Лыжи у печки стоят…
