голова потяжелела. Мужчина ухватился за край комода, чтобы не упасть.
«У меня хозяйство, вдвоем прокормимся. Я буду заботиться о ней так, как никто не заботился! Я читать ей буду сказки, у меня ведь столько книг со сказками! А по теплу гулять будем в лесу, на речке купаться, ягоды собирать… Я ее варенье научу варить… И чай из блюдца…»
Он боялся дышать. Холодный пот щипал глаза, из носа текло по губам.
«От девчонки будут проблемы».
«Нам будет хорошо».
«Нет».
«Там ей плохо, а со мной будет хорошо. И козочки мои ее полюбят, и ты тоже полюбишь. Мы вместе будем о вас заботиться. Ведь можно так? Я позабочусь – вот увидишь, я…»
«Нельзя. Ее будут искать. И найдут. Здесь. С тобой. Тебе не забудут. Тебя не простят. Ее заберут» – слова, тяжелые как обух топора, бились в темечко, отдавались болью в черепе.
Вася трясся и рыдал, но стиснутые зубы не пропустили ни звука.
«Это люди. Спасая их, подставишь себя. Они не знают благодарности».
«Что мне делать? Я не хочу, чтобы с ней вот так…»
Несколько мгновений мужчина слышал лишь свое тяжелое дыхание.
«Есть вариант».
Вася замер. Он уже слышал эту фразу. Догадался.
«Всем на нее плевать. А ты не можешь помочь. Подумай, что ее ждет. В этой деревне. В этой глуши. Сегодня она наткнулась на твою хибару. А завтра замерзнет насмерть. Тебе ее не спасти. Я могу».
Вася обхватил голову руками. Хотелось кричать во весь голос.
«Больше не будет боли. Страданий. И никто не узнает».
Перед закрытыми глазами разрывались цветные вспышки.
«Отдай ее мне».
– Сюда смотри, урод! Видишь, что это? Что это, я тебя спрашиваю? – Макс тряс перед связанным детской рукавичкой.
Вася с трудом разлепил единственный уцелевший глаз. Дышать удавалось через раз: в горле пересохло, а ребра разрывались болью. Кровь на лице медленно застывала, словно карнавальную маску раздавили каблуком, а затем приклеили осколки к безобразной физиономии.
– Знаешь, скотина, ментам ты, может, и втер какую-то дичь, но от нас так просто не избавишься.
– Я ничего… Ничего ей не сделал. Я ее не трогал… – в который раз, разбитыми губами, слова вперемешку со вкусом металла.
– Заткнись, мразь! Мы знаем, что ты сделал. Знаем!
– Да пускай расскажет, я хочу это услышать. – Маша подошла ближе, потянула за волосы. Ее губы в розовой помаде, с них протянулась ниточка слюны, коснулась Васиной кожи. – Скажи это, давай! Говори: я насиловал ее, а потом убил. Скажи: я ее насиловал! Я ее насиловал и убил!
Теплые капельки летели из Машиного рта на кровавую маску.
– Я не-е-е…
– Изнасиловал и убил, сука, скажи это! – Девушка била наотмашь, рвала ногтями запекшуюся корку. – Скажи-и-и!
– Все-все, хорош! Ты ему всю кровь выпустишь раньше срока. – Максим обхватил за плечи, потянул на себя. Прижался носом к затылку. – Ну ты чего, мы же еще не закончили. Успокойся, маленькая, это только начало.
Она ослабла в его руках. Макс повернулся к Сене.
– Налей нам еще по одной.
Выпили.
– Это все? Ты че, дятел, одну бутылку только взял?
– Дык я это… ты ж денег не дал. – Сеня развел руками.
Маша курила. Тягала затяжки без перерыва на кислород, ей понравилось тушить о пленника бычки. Вася тихонько стонал. Капли били по крыше, за стеной между порывами ветра слышалось козлиное блеяние.
Приглушенного света потолочной лампы хватило, чтобы осмотреть скромное помещение сарая. Грубо сбитый стол, заваленный ящиками, развешанные по стенам инструменты, рядом несколько плотно набитых мешков.
– Это что? – Сеня вспорол один карманным ножиком.
– Шерсть. Этот псих коз своих стрижет, иногда в деревне продает, иногда в город ездит.
– А как думаете, он с козами тоже… того? – Сеня осклабился.
Тихое шипение и короткий вскрик. Довольная Маша отбросила бычок.
– Конечно «того», да? – Максим обошел Васю, проверил веревку и облокотился тому на плечи. Стул скрипнул под пленником. – Любишь козочек своих, да? Это все знают.
– Гы! Все! – поддакнул Сеня.
– Слышь, безмозглый, может, у тебя дома бухнуть есть? – спросил Макс.
– Мы сюда не бухать пришли. – Маша опустилась на корточки, ее руки потянулись к Васиному ремню.
– И то верно. – Макс пробежался взглядом по инструментам. Выбрал садовые ножницы, проверил лезвие пальцем. Туповаты. – То, что нужно!
Девушка уже стянула со связанного штаны с трусами. Он почти не дергался, только водил головой из стороны в сторону и со свистом втягивал воздух. Максим харкнул на пол и посмотрел жертве в промежность.
– Слух, Максимыч, чет это жесть какая-то… – начал Сеня.
– Заткнись, – ответил палач, не отводя взгляда. – Заткнись, твою мать! С педофилами только так.
И щелкнул ножницами перед Васиным лицом. Маша в нетерпении пританцовывала рядом, облизывала губы, съедая остатки розовой помады.
– Ну, чего ждешь? – спросила она.
– Сейчас!
Все смотрели на него, все ждали его. Максим ерошил короткие волосы свободной рукой с такой силой, что голове стало горячо. Водка шумела внутри.
– Черт!
– Давай я. – Машка подскочила, заглянула в глаза. – Я смогу! Я сделаю.
Парень отдернул руку.
– Нет! Ну его на фиг, а как мы потом кровь остановим? Сдохнет раньше времени, а оно нам не надо. – Он метался по сараю, взгляд девушки нервировал, еще эти козы за стеной… – Не надо оно нам. Рано!
Взгляд упал на метровый колун.
– Есть идея получше!
Вася пялился в зеркало, даже слабого света из соседней комнаты хватало, чтобы рассмотреть отражение в деталях. Лицо искривлено, будто одна половина тяжелее другой, белки глаз под безмерно широким лбом выпучены так, что вот-вот вывалятся из орбит. Припухлый нос изъеден язвами и напоминает сгнившую сливу. Заячья губа обнажает острые зубы разной длины. Даже недельная щетина не способна скрыть угловатую челюсть с вытянутым подбородком.
Ему хотелось размахнуться, почувствовать хруст холодных осколков под костяшками.
Физиономия в зеркале подернулась рябью, расплылась. Теперь на Васю смотрел статный мужчина, едва за тридцать, с гладкой кожей и блестящей голубизной глаз. Каждая линия лица, каждый мускул словно вышли из-под резца античных мастеров.
«Смотри. Таким ты можешь быть. Не отворачивайся. Больше никто не отвернется. У тебя будет любовь. Будет все».
Слезы мочили бороду. Вася дрожащими пальцами коснулся стекла.
«Отдай ее мне».
…Они встретились на той же опушке, где он увидел Катю.
Той ночью козы вели себя особенно неспокойно: блеяли без умолку, жались округлыми боками по углам загона. Вася всегда понимал своих любимиц, чувствовал, когда им хорошо или больно. Иногда ему казалось, что они единственные, кто говорит с ним по-настоящему, без ненависти и страха.
Еще никогда они не были так напуганы, как
