Я подождал.
Бригитта взглянула на меня, отхлебнула из банки, рыгнула.
— Она была алкоголичка. И сумасшедшая. Я слышала, как она вопила. Все слышали. И мы прекрасно знали, что, когда она спускается в город, надушенная, принаряженная, она идет торговать собой.
— Эви была в курсе?
— Можешь не сомневаться. Еще бы не в курсе. Господь мне свидетель. Но знаешь что? Эви не переставала улыбаться. Прямо анекдот: твоя мать — первостатейная шлюха и пьяница, а тебе хватает духу улыбаться? Но Эви была такой. Во всем находила хорошую сторону.
— Какую же?
— Это ты должен был бы у нее спросить, а я — точная копия той дряни, ее матери. Но я, по крайней мере, додумалась перевязать себе трубы. Никаких детей, дорогие мои. Лучше сдохнуть. Я хотела свободы. Бригитта Пфлантц садится в самолет, летит сниматься в Голливуд, трахается с самыми красивыми актерами планеты, и никто даже не пытается подчинить ее себе. Никто.
— Даже Гюнтер.
— Гюнтер появился позже. Но раньше Гюнтера появился Курт.
— Я не знал, — смешался я, — что ты и Курт…
Бригитта так и застыла с банкой пива, которую не успела поднести к губам.
— Я не это имела в виду. Мы с Куртом не трахались, хотя я была не прочь, Курт был красивый парень. Светловолосый, высокий, с блестящими глазами. Я хотела сказать, Эви влюбилась в Курта, а я оказалась не у дел.
Она помолчала, задумавшись.
— Это как лесной пожар. Одна искра, и все полыхает. Вот и с Куртом и Эви случилось то же самое. Примерно в то время был сделан этот снимок, в восемьдесят первом. В том году Эви закончила школу и перебралась в Инсбрук.
— Как ты к этому отнеслась?
— К тому, что она уехала?
— Да.
— Все только и твердили о том, чтобы уехать, а она это сделала. Я ею восхищалась.
— А Курт? Как он это воспринял?
— Последовал за ней. Думаю, этого достаточно, чтобы получить ответ.
— Ты почувствовала, что тебя забросили, что ты не у дел, как ты сама сказала?
— Сэлинджер, ты подозреваешь меня?
— Никого я не подозреваю, не собираюсь играть в сыщика.
— Так я и поверила. И все-таки да, меня это зацепило. Все потому, что случилось как-то вдруг, внезапно. Еще вчера мы с Эви были неразлучны, а сегодня она только и твердит о Курте. Курт здесь, Курт там. Потом она стала меня динамить. Бригитта вышла из поля зрения, милый мой. Пожар разгорелся, спасайся кто может. А искра вспыхнула на Блеттербахе, странная шутка судьбы, правда?
— Похоже на то.
— Окажи любезность, Сэлинджер, принеси даме выпить. Здесь уже пусто.
— Ты не слишком спешишь?
Бригитта пожала плечами.
— Последняя, — заявил я, вернувшись из кухни.
— Иначе что? Отшлепаешь меня?
— Просто уйду.
Бригитта придвинулась ко мне.
— Не хочешь послушать про Курта и Эви? Все вертится вокруг них, правда?
— Тебе видней.
— Курт был на пять лет старше Эви. Красивый парень, девки за ним табунами ходили. — Она лукаво сощурилась. — Замужние, незамужние — просто пожирали его глазами.
— Курт этим пользовался?
— Если и да, то был достаточно осторожен, чтобы никто его не засек. Но вообще-то, если хочешь знать, он был не такой. У Курта на уме были только горы. Примером ему по жизни служил отец, Ханнес. Курт подражал ему, тоже хотел работать спасателем. И работал, пока не подался в Инсбрук. Эти двое были очень похожи, хотя и жили как кошка с собакой, а в конце и вовсе перестали друг с другом разговаривать. — Бригитта сделала большой глоток. — Эви много времени проводила на Блеттербахе. Ты знал, что она изучала геологию?
— Да, мне говорили.
— Ее страсть началась там, на Блеттербахе. Когда у Эви выдавалось свободное время, а я была занята, она хватала рюкзак и шла любоваться ископаемыми.
— А ты не ходила с ней?
— По этим колючкам? Шутишь? Ты видел, какие у меня были ножки?
Я улыбнулся.
— Никаких колючек для мисс Зибенхох.
— Конкурсов красоты у нас в деревне не устраивали, но спорим, я бы получила первое место. Так или иначе, во время одной из таких прогулок пути Курта и Эви пересеклись. Я хочу сказать — они были знакомы, но до того момента не разглядели друг друга по-настоящему. Искра. Пожар. Знаешь, что больше всего нравилось Курту в Эви? То, что она во всем находила хорошую сторону. Курт был суровым, замкнутым. Точно как его отец. А Эви жила на солнечной стороне. На нее было невозможно сердиться. А какая умница — просто чудо. Посмотри на последнюю страницу.
Там была пластиковая папка, битком набитая.
— Что это?
— Альбом достижений Эви, собранный мной. Можешь посмотреть.
Там лежали большей частью газетные вырезки. Иногда коротенькие заметки. Эви Баумгартнер (или Тоньон, заметил я) получила премию за… заслуживает похвалы за… местная исследовательница…
— Исследовательница?
— Других, кроме нее, мы и не видели в наших краях, — пояснила Бригитта. — Листай дальше, убедишься сам.
Внизу лежали брошюрки. Издания Инсбрукского университета.
— Публикации, — сказала Бригитта.
— Но Эви даже не получила диплом, когда… это случилось.
— Когда ее убили, ты хочешь сказать?
Я кивнул.
— Я тебе говорила: она была способная. Блистала во всем. Преподаватели быстро поняли, какой у нее потенциал. В последние три года своей жизни Эви редко появлялась в Зибенхохе. Исследовательская работа, учеба. Поверь, она бы далеко пошла. — Бригитта забрала у меня одну из брошюрок. — Вот посмотри. Ее первая публикация. Она была в таком восторге, когда сообщила мне о ней по телефону. По-моему, это больше на подставу похоже, но Эви говорила, что я, как всегда, плохо думаю о людях.
— Почему на подставу?
— Это опровержение тезисов другого ученого из университета. Штука заумная, сложная, но не в этом дело. Для меня очевидно, что Эви использовали. Преподаватели убедили ее опубликовать эти странички, чтобы разгромить того ученого. Она не сама это задумала. Понимаешь, в чем соль?
— Сыграли дуплетом.
— Но дело этим не кончилось. Тот тип явился на дом к Курту и Эви, весь в ярости. Обвинял ее в нападках, все такое прочее. Но он провел с Эви два часа, и они — закадычные приятели. Смотри-ка: ты камня на камне не оставила от моей работы, а я твой лучший друг? Невозможная вещь, для кого угодно, только не для Эви. Уж так она была устроена.
У меня пересохло во рту.
Я наконец обнаружил мотив.
— Ты помнишь, как звали ученого?
— Нет, но там написано.
Я пробежал текст глазами, уже зная, какое имя найду.
Оскар Грюнвальд. Человек, пославший телеграмму.
Geht nicht dorthin!
— Ты как будто привидение увидел, Сэлинджер.
— Предложение насчет пива еще остается в силе?
Бригитта указала на дверь кухни.
— Одно тебе, другое мне.
Я снова сел и хлебнул прямо из бутылки. Закурил сигарету. Задумался, а Бригитта тем временем молча разглядывала меня.
— В чем дело? — не выдержал я.
— В тебе.
— Что — во мне?
— Почему тебя интересует эта история? Ты точно не хочешь снимать кино?
— Я не режиссер.
— Тогда почему?
— Тебя не касается.
Бригитта присвистнула.
— Знаешь, на кого ты похож?
— И знать не хочу.
— На Гюнтера. Ты тоже хочешь выяснить, кто их убил.
Это не прозвучало как вопрос.
И ответа не последовало.
— Гюнтер твердил, будто знает какие-то тайны насчет бойни на Блеттербахе. Тайны, которые раскрывать нельзя. Что-то такое, от чего весь Зибенхох взлетит на воздух. Он об этом заговаривал, когда бывал очень, очень пьян. Однажды я попыталась выудить из него секрет. Напоила его нарочно. Мне действовало на нервы, что он болтает о каких-то тайнах, но держит их при себе. Хоть бы проявил уважение.
— Уважение?
— Я подтирала за ним блевотину, давала аспирин с похмелья, придумывала ему оправдания, когда он прогуливал работу. Я его баюкала, держала в объятиях, когда ему снились кошмары. Но он так и не сказал ничего. Ничегошеньки. Когда он погиб, я даже думала сперва, что его убили.
