Вернер взял у меня топор. Широко расставил ноги, крепко уперся ими в снег. Плавно развернулся — было видно, что он проделывал это тысячу раз. Поднял топор. Лезвие зловеще сверкнуло. Потом завопил во все горло.
И ударил.
Еще.
И еще.
8
Дерево рухнуло, подняв сверкающий вихрь снега. Щепка, острая как бритва, не иначе как последнее оружие обреченной ели, просвистела в нескольких миллиметрах от моего уха.
Снег улегся. Альпийская галка издала свой зловещий крик. И снова наступил покой.
Я взглянул на Вернера. Он весь вспотел, глаза горели яростью и злобой.
Я вогнал лезвие топора в упавший ствол. Вынул пачку сигарет.
— Хочешь?
Вернер помотал головой:
— До смерти хочется курить, но в таком состоянии недолго и до инфаркта. Может, вообще пора бросать.
— Ага, — кивнул я, делая первую длинную затяжку.
В ноздри забился запах смолы.
— Любимых нужно защищать, — сказал Вернер. — Всегда.
Я пристально на него посмотрел:
— Верно.
— Ты их защищаешь?
Я покачал головой:
— Как раз…
Какой-то миг я порывался выложить ему все. Подозрения насчет Манфреда. Многотрудную историю Туристического центра. Экспертные заключения. То, которое подписала Эви. Подумал, не выдать ли все о Грюнвальде. Его сумасбродные теории, его связь с Эви. И о Бригитте. Да, мне хотелось рассказать ему также о том, как я, обезумев, воспользовался алкоголизмом бедной женщины, чтобы выведать что-то о прошлом Зибенхоха. Как хотелось мне с кем-то поделиться. Потому что история резни на Блеттербахе отрывала меня от любимых. Против этого предостерегала сотрудница Туристического центра: Блеттербах затягивал в глубину.
И о Бестии я хотел поведать ему. Рассказать, что случилось со мной на парковке у супермаркета. Вся эта проклятая белизна. И шорох.
Я почти решился.
Но передумал, внимательно рассмотрев его: багровое лицо, одышка. Плечи устало поникли, вокруг ястребиного взгляда резче обозначились морщины.
Вернер показался мне старым. Слабым.
Он бы не понял.
И я промолчал.
Кто-то погибает, кто-то плачет
1
— Это неправильно, — шептал я, глубоко проникая в медвяное лоно.
Аннелизе прижала к моим губам кончики пальцев. Я облизал их. Соленые. Возбуждение нарастало, вместе с ним — ощущение дискомфорта.
Что-то шло не так. Я пытался сказать ей об этом. Аннелизе закрыла мне рот поцелуем. Язык сухой, шершавый. Она не переставала двигаться.
Я проник еще глубже.
— Это неправильно, — повторил я.
Аннелизе замерла. Впилась в меня обвиняющим взглядом.
— Посмотри, что ты натворил.
И я наконец заметил.
Рана. Ужасная рана. Разрез от горла до живота. Я даже видел, как бьется ее сердце, оплетенное паутиной голубоватых вен.
С уст Аннелизе сорвался крик, он же был грохотом упавшего дерева.
2
Снотворное больше не помогало. Я выбросил его в мусорное ведро.
3
В пять утра, весь в поту, я проскользнул под обжигающий душ. Надеялся, что горячие струи прогонят холод, сковавший кости.
Убрался в доме, сколол лед с дорожки, ведущей к дому, несмотря на боль в спине, и к половине восьмого был готов ехать в больницу.
На этот день я наметил себе две цели. Купить плюшевого медведя, самого большого, какого только можно найти, и убедить Аннелизе вернуться в Зибенхох.
Уже двое суток она находилась в больничной палате вместе с Кларой. Ей нужно оттуда уйти, иначе она сломается. Все симптомы были налицо. Дрожь в руках, красные глаза. Когда она говорила, голос ее звучал так пронзительно, что я с трудом его узнавал. Отвечала односложно, совсем не глядя на собеседника. Без сомнения, в том была и моя вина. Нам с Аннелизе многое нужно было бы обсудить.
Я все время спрашивал себя: расскажу ли я ей всю правду?
Расскажу. Но только когда смогу набрать слово «конец», завершив и благополучно сохранив в ноутбуке документ, в котором уже накопилось немало страниц через один интервал. Только тогда я отзову ее в сторонку и посвящу в детали успешно завершившегося расследования. Она, конечно, разозлится, но все поймет.
За это я ее и любил.
Я ни на миг не мог предположить, что моя интерпретация событий окажется в корне неверной. Но ведь Аннелизе не была глупа, а история, которую я прокручивал в уме, надевая куртку и садясь в машину, не соответствовала истине. Одно из пристрастных (к тому же идиотских) толкований.
Проще сказать: «дерьмо». Шесть букв.
Прибавь еще одну и получишь: «площадь».
Присыпьте ее где-то тридцатью сантиметрами снега, и пусть он обледенеет; поставьте узкую, высокую колокольню, наметьте перекресток: вот вам Зибенхох. Добавьте великую сутолоку. Слова, которые передаются из уст в уста, скорбные или изумленные лица; иные из собравшихся попросту качают головой. И автомобиль, движущийся с севера.
Мой автомобиль.
Девять букв: «Сэлинджер».
4
Я заметил проблесковые огни патрульной машины карабинеров. И машины «скорой помощи». У меня пересохло в горле.
Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной стояла у дома Бригитты.
Я припарковался в неположенном месте.
— Что случилось? — спросил я у туристки, замотанной в шерстяной шарф кричащей расцветки.
Та наклонилась к машине:
— Кажется, кто-то стрелял.
— Кто?..
— Женщина. Говорят, она застрелилась.
Я не дослушал до конца. Выскочил из машины. Зеваки образовали небольшую толпу. Я пробивался вперед, пока грубая рука карабинера не остановила меня.
Мне было все равно. Я стоял столбом, пока парамедик у двери Бригитты что-то говорил в телефон. Я видел, как из его рта вырывались облачка голубоватого пара. Толпа вытолкнула меня вперед. Я, ошеломленный, все смотрел на парамедика, пока тот не положил сотовый в карман и не вошел в дом.
Я попытался что-то разглядеть.
Ничего не увидел.
Санитары в комбинезонах, сиявших в лучах призрачного февральского солнца, вышли с носилками. Под простыней явственно угадывалось человеческое тело, и толпа притихла, затаив дыхание.
Я невольно отвел взгляд от носилок, которые санитары заталкивали в машину «скорой помощи». Так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.
— Ты.
Этот голос я тотчас же узнал.
Манфред. Вне себя. Из-под расстегнутого пальто верблюжьей шерсти видна заношенная рубашка, кое-как заправленная в брюки. Небритый, без галстука.
Он поднял руку и ткнул в меня пальцем:
— Ты.
Голос был грому подобен.
Многие повернулись ко мне.
Манфред подскочил в мгновение ока. Остановился меньше чем в двух метрах от меня. Из внутреннего кармана пальто вынул бумажник.
И все время смотрел мне в глаза. С ненавистью.
Взял первую банкноту, скомкал ее и бросил в меня. Она покатилась в снег.
— Вот тебе деньги, Сэлинджер.
Вторая банкнота задела мне лицо.
— Разве не этого ты хотел? Для чего еще снимают фильмы? Чтобы нажиться. Хочешь еще?
Третья попала мне в грудь. Наконец Манфред, дрожа, швырнул в меня весь бумажник.
Я стоял не моргнув глазом, впав в ступор от его агрессии.
— Я видел, как ты выходил из ее дома, Сэлинджер. Вчера.
Карабинер переводил взгляд с меня на Манфреда, явно не зная, что ему предпринять. Мы оба его игнорировали. Вокруг нас образовалось пустое пространство.
Манфред сделал шаг вперед:
— Ты убил ее, гнусный червяк.
Манфред хотел наброситься на меня, но карабинер его удержал. Мелькнул мундир защитного цвета. Командир Крюн.
Он взял меня за локоть.
— Я не убивал Бригитту, Манфред. Это ты ее убил, дерьмо вонючее, — завопил я, сопротивляясь. — И мы оба знаем почему.
Макс силой затащил меня в переулок, откуда не было видно ни дома Бригитты, ни Манфреда. Только отблески синих мигалок на вывеске парикмахерской.
