— И вы его бросили туда.
— Там ему и место. Мы с Максом спустились вниз, а Гюнтер оставался снаружи и время от времени нас окликал. Когда его голос стал не громче вздоха, мы с Максом обнаружили скважину. В жизни не видел настолько непроницаемого мрака. Гигантское, злобное око.
— Грюнвальд был еще жив?
— Он дышал. Хрипел. Да, был еще жив. Гюнтер не стал убийцей. Прежде чем бросить Грюнвальда в скважину, я забрал водительские права, единственный документ, который он имел при себе.
— Зачем?
— По двум причинам. Если бы подземные течения вынесли труп на поверхность, я не хотел, чтобы его опознали. Мерзавец не заслуживал имени на могильной плите. А еще я хотел оставить себе вещь, которая напоминала бы мне о ярости, какую испытывал я в тот момент. Известное дело: рано или поздно ярость проходит. А я хотел, чтобы она навсегда оставалась живой. Когда я чувствую, что она слабеет, поднимаюсь на чердак, открываю шкатулку и гляжу в глаза этому сукину сыну. Ярость возвращается, а вместе с ней — ощущение, какое я испытал, сталкивая Грюнвальда в пещеры. Я ощутил тогда, что вершу правосудие.
— Правосудие Отцов.
— Когда мы вышли на воздух, взгляд у Ханнеса уже стал отсутствующим, а Гюнтер дрожал как осиновый лист. — Вернер скрестил руки на груди и поднял глаза к потолку. — Годы спустя… незадолго до того, как он разбился на машине, я встретил Гюнтера: он был пьян в стельку.
— Здесь, в Зибенхохе?
Вернер покачал головой:
— Нет. В Клесе, где я тогда жил. Он хотел облегчить душу. Проклинал все на свете, бил себя связкой ключей. До крови. Как сумасшедший. Гюнтер последним вышел из жерла пещеры и говорил, что, когда мы уже отошли подальше, он слышал голоса, женские голоса. Они звали на помощь. Хором, он так и сказал: хором.
— Господи…
— Той ночью мы все будто с ума посходили.
— А что с девочкой?
Несмотря на свидетельство о рождении и фотографии, я не решался назвать ее по имени.
— Мы нашли укрытие, хотя и жалкое. Развели костер. Баюкали ее по очереди. Она проголодалась. У нас для нее нашлась только вода с сахаром. Ее бы следовало показать врачу, но буря не утихала, обрушивала на нас удар за ударом.
Вернер забарабанил пальцами по столу.
— Настоящая бомбардировка: ливень, молнии, гром. Это длилось целую вечность. И целую вечность я думал.
— О чем?
— О девочке. Она родилась в Австрии, после того как Курт и Эви перебрались туда, но в Зибенхохе они никому не говорили о ребенке…
— Они не были женаты.
— Именно. Курт боялся реакции отца. Маркус знал о девочке, но Маркус погиб, пытаясь убежать от безумца, которого мы только что сбросили в пещеры. Кому доверить ребенка? Было два варианта. Семья Курта и мать Эви.
— Алкоголичка.
— Именно.
— И не было другой родни?
— Был еще отец Эви, но где его искать? А главное, доверил бы ты ребенка мужчине, который бросил жену, сделав из нее вечно пьяную шлюху? К тому же он был склонен к насилию.
Я кивнул:
— Тогда ты решил оставить ее у себя.
— Нет. Я решил, что помогу Ханнесу добиться опеки. Подумал, что Гюнтер мог бы подключить своего брата Манфреда…
— Почему — Манфреда?
— Манфред знал, как найти подход к бюрократам, и к тому времени уже имел связи среди политиков. Все это могло сослужить нам службу. Риск был, но… словом, к такому решению я пришел той ночью. Потом мы вернулись. Было темно, холодно. Зибенхох оказался отрезан от мира. Мы препоручили Ханнеса заботам Хелены: гибель Курта сломила обоих. Но я и представить себе не мог, что сотворит Ханнес через пару часов… — Вздох. — Несколько дней я держал девочку у себя. Макс и Гюнтер были холостыми парнями, только у меня была жена, понимаешь?
— Ты принес ребенка домой.
— Герта… видел бы ты ее лицо. Она была напугана, просто в ужасе, злилась на меня за то, что я рисковал жизнью, но, увидев девочку, стала совсем другой. Взяла ее на руки, поменяла пеленки, искупала, накормила, а когда Аннелизе уснула, заставила меня все рассказать.
— И о пещере тоже?
— Она сказала, что мы приняли правильное решение.
Я услышал, как где-то закаркал ворон.
Дрова в камине прогорели, превратились в угли.
— Той ночью Ханнес убил Хелену, его нашли оцепеневшим, все еще с ружьем в руках. Мне об этом сообщил Макс. Стремглав полетел ко мне домой, чуть дверь не вышиб. Скоро дороги расчистят, Ханнеса арестуют, а девочку препоручат социальным службам.
— И тогда ты решил оставить ее у себя?
— Мы все вместе так решили. Макс, Гюнтер, Герта и я.
— По какому праву?
— Девочка не заслуживала того, чтобы расти в приюте. Этого никто не заслуживает.
Вернер разволновался, даже, кажется, рассердился.
— Мы вырастили ее, окружив любовью, которой Эви и Курт уже не могли ей дать. Потому что кто-то, — он почти кричал, — решил сделать так, чтобы они не смогли подарить любовь своей дочери. Изрубив их в куски! В куски!
Он схватил рукоятку топора и швырнул ее на пол.
— И все-таки это означало похищение. Похищение несовершеннолетней.
— Думай что хочешь, Джереми. Но постарайся увидеть вещи так, как мы их тогда видели.
— И что вы предприняли?
— Нужно было замести следы. Мы вернулись на Блеттербах. Обшарили всю поляну в поисках того, что могло бы навести полицейских на мысль о существовании Аннелизе. Нашли куклу, соску. Все унесли с собой. Унесли и то, что оставалось от топора. Боялись, что полицейские обнаружат отпечатки пальцев и все пойдет прахом.
Я вспомнил результаты криминологической экспертизы, которые показывал мне Макс.
— Напрасный труд.
— Теперь мы это знаем, но тогда? Мы вернулись в деревню как раз вовремя: скреперы отрядов гражданской обороны уже с триумфом катили по шоссе.
— Аннелизе…
— Все время, пока длилось предварительное следствие, я просидел дома взаперти. За покупками ездил в Тренто: боялся, что кто-нибудь из односельчан увидит меня с полной корзинкой подгузников и смесей для новорожденных. Мне всюду мерещились полицейские, готовые арестовать меня. Я страшился своей тени. Едва следствие объявили закрытым, как мы с Гертой и Аннелизе уехали. Среди ночи я погрузил вещи в машину, и мы умчались прочь.
— В Клес?
— Так все думают. Но нет. Это было бы неосмотрительно. Нам помог Манфред. Да, Манфред тоже знает. У него есть в Мерано небольшая квартира. Достаточно далеко, чтобы нас там никто не узнал. Мы скрывались там почти год. Манфред и Макс раздобыли фальшивые документы. Они не сказали, как им это удалось, а я и не спрашивал. Но им удалось. Все сработало. Только тогда мы переехали в Клес.
Вернер закурил. Он побледнел, глубокие морщины прорезали лоб.
История близилась к концу.
— Макс и Гюнтер тем временем распространяли слухи. Герта ждет ребенка, беременность проходит тяжело, жене требуется уход, и мне пришлось оставить Спасательную службу: ребенок не должен расти сиротой. Время шло, и люди начали о нас забывать. Когда мы приехали в деревню немного отдохнуть, все называли Аннелизе по имени, будто знали ее всю жизнь. — Вернер пожал плечами. — Слухами земля полнится. Но ты должен узнать еще одно.
— О смерти Гюнтера.
Вернер скрестил руки на груди, глаза его блестели.
— О Гюнтере, да. В последний раз, когда я встречался с ним, в восемьдесят девятом, он уже утратил над собой контроль. Нашел экспертное заключение Эви и вбил себе в голову, будто его брат стоял за Грюнвальдом. Хотел убить Манфреда, так и сказал мне открытым текстом. Я пытался его разубедить. Внушить, что это безумие. Но через несколько дней…
— Он разбился на машине.
— Его ум не выдержал. И он покончил с собой. Гюнтер — последняя жертва Блеттербаха.
Вернер закончил. Налил в стопку граппы и протянул мне.
На этот раз я выпил.
— И что теперь? — спросил я.
— Теперь дело за тобой, Джереми. Тебе решать. В какое правосудие веришь ты?
Я этого не знал и ответил вопросом на вопрос:
— Почему ты ничего не сказал Аннелизе?
