Громко проклиная все на свете, тяжело дыша, весь в поту, я стал рыться в снегу.
И обнаружил вход.
Дыру не более восьмидесяти сантиметров в диаметре, откуда исходил такой запах, что я невольно сморщил нос. Включил фонарь, прикрепленный к каске.
Глубоко вздохнул. И протиснулся внутрь.
3
Я двигался на четвереньках, вдыхая влажный воздух, более теплый, чем снаружи, пропитанный тяжелым запахом склепа. Извилистый ход спускался вниз, петляя между хрупких пород Блеттербаха. Я пытался вообразить себе, как Вернер и Макс волокли здесь Грюнвальда. Чтобы исполнить это, требовалась немалая решимость.
Меня вела такая же.
Еще пара витков, потом ступенька в скале. За ступенькой туннель поднимался и вел в обширный зал. Я долго вглядывался в открывшийся простор, завороженный зрелищем сталактитов и сталагмитов, которые переплетались самым причудливым образом.
Я двинулся вперед, держась правой стороны. В трещинах скал попадались какие-то пучки, шелковистые на ощупь. Плесень или, может быть, мох. Казалось невероятным, что даже здесь, внизу, куда триста миллионов лет не проникали солнечные лучи, существовала жизнь. Невероятным и пугающим.
Я посмотрел на часы и с изумлением понял, что потерял всякое представление о времени. Я знал, что это естественный феномен, профессиональные спелеологи находят его очевидным, но быстрота, с которой он проявился, ошеломила меня.
Я двинулся дальше, и вот оно наконец: око тьмы.
Нагнувшись, я заглянул внутрь. Не так я себе представлял этот колодец. Он больше походил на очень крутой, скользкий спуск, но сомнений не было. Именно сюда Макс и Вернер сбросили Грюнвальда. Расщелина округлой формы, куда он вел, в самом деле напоминала око тьмы.
Будто бы существовало несколько оттенков черного, и этот колодец демонстрировал последнюю из возможных градаций. Я испугался, да. Но не отступил. Я хотел увидеть, хотел узнать. Только так я пойму, что делать дальше.
Рассказать Аннелизе или предать всю историю забвению.
Я вбил пару крючьев и закрепил веревку, взятую с собой. Продел ее в карабин, прикрепленный к обвязке, и начал спуск.
Сразу стало понятно, почему Вернер и Макс выбрали это место, чтобы привести в исполнение смертный приговор. Без соответствующей экипировки подняться по склону невозможно.
Скользкие скалы почти лишены точек опоры.
Подавив приступ клаустрофобии, я ускорил спуск.
Через несколько метров, ощутив под ногами ровную почву, я отцепился от страховки и огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться. Фонарик на каске помогал мало.
Тьма здесь, внизу, казалась непроницаемой.
Я сделал робкий шаг, держась за влажную стену. За первым шагом последовал второй, и вскоре я оказался довольно далеко от того места, куда спустился.
Время от времени какие-то насекомые пробегали по рукам, и я содрогался от омерзения. Пауки, белые, призрачные, на длиннющих ногах, вырастающих из туловища величиной с монету в один евро.
Гадость.
В тот момент, когда я стряхивал с себя такую тварь, что-то коснулось моих лодыжек. Я остановился, посветил вниз и с изумлением обнаружил воду. Оказывается, я шел по берегу подземного озера. Погрузил в воду кончики пальцев, чтобы прикинуть температуру. Холодная, но не такая, как можно было ожидать. Удивление длилось недолго: раздался внезапный всплеск, и я невольно испустил крик, который эхо разбило на бесчисленные отголоски.
Что-то крупное упало в воду. Сердце замерло.
Все о’кей, сказал я себе. Горы находятся в состоянии постоянной метаморфозы: почему бы таким же процессам не происходить в их недрах? Обрушения в пещерах такого типа — скорее всего, обычное явление. Стало быть, все о’кей. Все о’кей.
Главное, без паники.
В спелеологии, как и в альпинизме, нужны не только сноровка и мускулы.
Во время съемок «Горных ангелов» я видел, как люди, целыми днями совершавшие подъемы на стендовых площадках, великолепно подготовленные технически и в такой физической форме, какой мне никогда не достичь, ломались посредине стены не ахти какого высокого уровня сложности. Почему? Они сами не могли ответить на этот вопрос. Топтались у телекамеры с потухшим взглядом, лепеча что-то о контрактурах или судорогах.
Чушь собачья.
Правда в том, что техника и мускульная сила важны, но только на пятьдесят процентов. Остальное — вопрос нервов: страх — вот что тебя губит. Порода внезапно осыпается под пальцами, какой-нибудь жук вылетает и жужжит над головой, и вот, стена, на которую ты взбираешься, становится зримым воплощением всех твоих страхов.
Разумное начало отступает.
Мне ли не знать, как оно бывает. Это и со мной случилось в той проклятой трещине.
Значит, без паники.
Я прихватил и большой галогенный фонарь, гораздо более мощный, чем налобный. Свет поможет отогнать страх. Во всяком случае, я в глубине души на это надеялся.
Я осторожно вынул фонарь из рюкзака и включил его. Мне удалось оценить размеры помещения, в котором я очутился. Подземное озеро было огромным. Я направил пучок света наверх, чтобы прикинуть высоту свода.
И увидел ее. Увидел Бестию.
4
Белая.
Свирепая. Неподвижная. Но как я тут же понял, это была просто глыба льда.
Я перевел фонарик вниз: яркий пучок света выявил на воде отливающие металлом узоры, похожие на изогнутые турецкие клинки. Казалось, будто озеро улыбается каждой своей складкой. Улыбкой отнюдь не дружеской, уж поверьте.
Я проследил волны до самого эпицентра, метров за десять от меня. Что-то вроде белоснежного айсберга в миниатюре мирно качалось на воде, вверх-вниз, будто подавая мне знак.
Иди сюда, словно говорила эта штука: иди ко мне.
Я пытался успокоиться, найти вероятное объяснение. И вскоре нашел.
Слой льда над моей головой время от времени разрушался, и в воду падали обломки, белые, как мрамор. Вот и весь фокус. Проще некуда. Может быть, тепло моего тела запустило реакцию. Физика, больше ничего.
Проблема заключалась в том, что я начал воспринимать пещеру как живое существо.
А я — в его чреве.
В белизне.
Во рту появился кислый вкус. Ум, который я с самых юных лет настраивал на то, чтобы сочинять истории, сделал свою грязную работу. Выйти из пункта А и добраться до… криков Грюнвальда, который очнулся один, в непроглядной тьме.
До его тщетных попыток выбраться из ока тьмы.
Сломанные ногти, кровь, мольбы и крики.
Вот он решает найти другой выход. Обойти озеро. И добирается до этого места.
А потом? Пошел ли он дальше? Попытался ли плыть? Я бы не рискнул, но у Грюнвальда было больше опыта, он осмелился бы вторгнуться в эту…
Нишу.
Вот оно, слово.
Четыре буквы.
Экологическая ниша. Защищенная от влияний извне. Мир, где стрелки часов ничего не значат. Подтверждение теорий Грюнвальда.
Я глубоко вздохнул. Расслабил спину, подвигал лопатками. Мышцы затвердели, будто стальная броня. Развел и свел руки, чтобы восстановить кровообращение. Я начинал мерзнуть. Нужно было, чтобы в теле сохранилось тепло, чтобы мышцы расслабились. Иначе я останусь здесь навсегда. Как Грюнвальд. Как… сколько еще народу? Сколько человек нашли здесь свой конец? Вернер назвал это правосудием Отцов. А я бы назвал судом Линча.
Варварством.
Шесть букв: «смерть».
Если бы я не углубился в эти мрачные мысли и повернул назад, то избежал бы дальнейших перипетий, поскольку лишь по чистой случайности заметил труп, скорчившийся в одной из трещин, прорезавших стену.
Одежда, вышедшая из моды, обвисла на ссохшемся теле. Колени подтянуты к подбородку. Правая нога сломана в двух местах.
Кости блестели под лучом фонаря.
— Привет, Оскар, — сказал я.
Озеро ответило плеском.
Я стоял перед останками Грюнвальда.
Рюкзак прижат к груди, руки обнимают колени, голова повернута набок, рот открыт. Наказанный ребенок. Потерпевший поражение мужчина.
