— Мою жену, — ответил он. — Ограбление в Берлине.
— Мою сестру, — сказала мисс Дюплесси. — Изнасилована и задушена в Детройте.
— Моего мужа, — тихо произнесла доктор Уэлливер, опустив голову. — Похищен и убит в Буэнос-Айресе.
Маура повернулась к Паскуантонио, который уставился себе под ноги во внезапно воцарившейся за столом тишине. Он не ответил на вопрос, просто не смог. Ответ и так читался на его лице. Она внезапно вспомнила о своей сестре-близняшке, убитой всего несколько лет назад. И Маура осознала: «Я принадлежу к этому кругу. Как и они, я оплакиваю кого-то, кого потеряла в результате убийства».
— Мы понимаем этих детей, — сказала доктор Уэлливер. — Вот почему «Ивенсонг» — лучшее место для них. Возможно, даже единственное. Потому что они — одни из нас. Все мы — одна семья.
— Жертвы.
— Не жертвы. Мы те, кто выжил.
— Ваши ученики могут быть выжившими, — парировала Маура, — но при этом они всего лишь дети. Они не могут выбирать за себя. Не могут возразить.
— Возразить чему? — спросила доктор Уэлливер.
— Вступлению в эту вашу армию. Ту, что вы считаете армией праведников. Вы собираете раненых и превращаете их в воинов.
— Мы заботимся о них. Даем им возможность забыть о невзгодах.
— Нет, вы держите их в месте, где они никогда не смогут забыть. Окружая их другими жертвами, вы уничтожаете все шансы увидеть мир таким, каким его видят другие дети. Вместо света они видят тьму. Они видят зло.
— Потому что оно существует. Зло, — прошептал Паскуантонио.
Он, сгорбившись, сидел на стуле, по-прежнему не поднимая головы.
— Доказательством этому служат их собственные жизни. Они всего-навсего видят то, в существовании чего уже смогли убедиться, — он медленно поднял голову и посмотрел на нее своими выцветшими слезящимися глазами. — Как и Вы сама.
— Нет, — заявила она. — То, с чем я сталкиваюсь в своей работе — результат жестокости. А то, что вы называете злом — всего лишь философский термин.
— Называйте его как пожелаете. Эти дети знают правду. Она выжжена в их воспоминаниях.
Готтфрид рассудительно произнес:
— Мы предоставляем им знания и навыки, позволяющие изменить что-то вокруг себя. Мы вдохновляем их на поступки, как и другие частные школы. Военные академии учат дисциплине. Религиозные школы обучают благочестию. Колледж делает упор на успеваемость.
— А «Ивенсонг»?
— Мы учим стойкости, доктор Айлз, — ответил Готтфрид.
Маура оглядела лица вокруг стола, всех этих апологетов. Их рекруты были ранеными и уязвимыми детьми, которым не дали выбора.
Она поднялась на ноги.
— Джулиану здесь не место. Я найду для него другую школу.
— Боюсь, это не Вам решать, — возразила доктор Уэлливер. — У Вас нет права опеки над мальчиком.
— Я подам прошение в штат Вайоминг.
— Как я понимаю, у Вас был шанс сделать это еще полгода назад. Вы отказались.
— Потому что посчитала эту школу подходящим местом для него.
— Это и есть подходящее для него место, Маура, — ответил Сансоне. — Забрать его из «Ивенсонга» было бы ошибкой. Той, о которой ты станешь сожалеть.
В его голосе и впрямь прозвучало предупреждение? Она пыталась прочесть его лицо, но, как и много раз прежде, ей это не удалось.
— Это решать Джулиану, Вы так не считаете? — спросила доктор Уэлливер.
— Да, разумеется, — ответила Маура. — Но я намерена рассказать ему, что обо всем этом думаю.
— Тогда я предлагаю Вам подождать, чтобы понять, чем мы здесь занимаемся.
— Я уже поняла.
— Вы только вчера приехали, доктор Айлз, — возразила Лили. — Вы еще не видели, что мы предлагаем детям. Вы не гуляли по нашему лесу, не видели наших конюшен и фермы, не наблюдали за навыками, которые они здесь приобрели. Все, начиная со стрельбы из лука, чтобы добыть себе пищу и до умения выживать в пустыне. Я знаю, что Вы — ученый. Разве Ваше решение не должно основываться на фактах, а не на эмоциях?
Это заставило Мауру замолчать, потому что слова Лили были справедливы. Она еще не изучила «Ивенсонг». Она понятия не имела, была ли эта школа лучшей альтернативой для Джулиана.
— Дайте нам шанс, — попросила Лили. — Уделите немного времени, встретьтесь с учениками, и Вы поймете, почему «Ивенсонг» — единственное место, которое может им помочь. Например, мы только что приняли двух новых детей. Оба они выжили в двух массовых убийствах. Сначала убили их настоящих родителей, а затем и приемных. Представьте, насколько глубокими должны быть их раны, после того, как они дважды стали сиротами и дважды смогли выжить?
Лили покачала головой.
— Я не знаю другой школы, где могли бы понять их боль, так как можем мы.
Дважды осиротели. Дважды выжили.
— Эти дети, — тихо проговорила Маура. — Кто они?
— Имена не имеют значения, — ответила доктор Уэлливер. — Важно то, что им нужен «Ивенсонг».
— Я хочу знать, кто они.
Настойчивая просьба Мауры, казалось, поразила их всех.
Некоторое время все молчали, пока Лили не поинтересовалась:
— Почему их имена имеют значение?
— Вы сказали, их было двое.
— Мальчик и девочка.
— Их дела связаны?
— Нет. Уилл приехал к нам из Нью-Гемпшира. Клэр из Итаки, штат Нью-Йорк. Почему Вы спрашиваете?
— Потому что я совсем недавно проводила вскрытие одной семьи из Бостона, убитой в собственном доме. Выжил лишь один — их приемный ребенок. Четырнадцатилетний мальчик. Мальчик, который стал сиротой два года назад, когда всю его настоящую семью убили.
Она обвела взглядом ошеломленные лица за столом.
— Он такой же, как и эти два ваших ученика. Дважды осиротевший. Дважды выживший.
Это было странным местом для встречи.
Джейн стояла на тротуаре, разглядывая темные окна, над которыми облезлыми золотыми буквами была выведена надпись «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ» и изображена фигура пышной женщины в шароварах. Внезапно дверь распахнулась, и из нее вывалился мужчина. Он мгновение поколебался, щурясь от дневного света, и нетвердой походкой направился по улице, разнося вокруг кислый запах выпивки.
Когда Джейн вошла в здание, в лицо ударил еще более сильный запах алкоголя. Внутри было настолько темно, что ей едва удалось разглядеть силуэты двух мужчин, которые согнулись над барной стойкой и потягивали свои напитки. Цветастые подушки и бежевая бахрома украшали обитые бархатом кабинки, и она почти ожидала увидеть исполнительницу танца живота, которая позвякивает подносом, полным коктейлей.
— Чем-то помочь, мисс? — окликнул бармен, и два посетителя обернулись, чтобы посмотреть на нее.
— Я должна здесь кое с кем встретиться, — ответила она.
— Предполагаю, что Вам нужен тот парень в задней кабинке.
— Я здесь, Джейн, — раздался голос.
Она кивнула бармену и направилась в заднюю кабинку, где восседал ее отец, почти невидимый среди бархатных пышных подушек. Стакан с чем-то, похожим на виски, стоял на столе перед ним. Еще не было и пяти, а он уже пил, такого Джейн раньше за ним не замечала. С другой стороны, Фрэнк Риццоли недавно совершил много таких вещей, которых она от него не ожидала.
Например, бросил жену.
Она скользнула на скамью напротив него и чихнула, опустившись на пыльный бархат.
— Какого черта мы встречаемся здесь, пап? — спросила она.
— Тут тихо. Хорошее место для разговоров.
— Вот где ты проводишь досуг?
— В последнее время да. Хочешь выпить?
— Нет.
Она посмотрела на стакан перед ним.
— Что это?
— Виски.
— Нет, я о том, с чего это ты пьешь еще до пяти?
— Да кто, черт побери, придумал эти правила? Что такого магического в пяти вечера? Ты же знаешь, как поется в песне. Сейчас около пяти. Умный мужик этот Джимми Баффетт[58].
— Разве ты не должен быть на работе?
— Я сказался больным. Пусть подадут на меня в суд.
Он сделал глоток виски, но, казалось, не получил от этого удовольствия, и поставил стакан назад.
— В последнее время ты не часто со мной говоришь, Джейн. Мне обидно.
— Я больше не знаю, кто ты.
— Я твой отец. Это не изменилось.
— Ага, но ты непредсказуем. Ты творишь вещи, который мой папа — мой прежний папа — никогда бы не сделал.
— Безумие, — вздохнул он.
— Это похоже на правду.
— Нет, я серьезно. Безумие похоти. Гребаные гормоны.
— Мой прежний папа никогда бы не произнес это слово.
— Твой прежний папа был куда мудрее меня.
— Ах, вот оно что! — она откинулась назад, в горле першило от пыли, поднявшейся из бархатной обивки. — Так вот почему ты пытаешься восстановить со мной отношения?
