– Это в Квебеке?
– На самом деле это лагерь в нескольких сотнях миль к северу от Монреаля.
Однажды я летала в Шибугамо на эксгумацию. Лес там был такой густой, что вид с самолета напоминал цветную капусту.
– Программа учит молодежь брать на себя ответственность за употребление наркотиков. Порой это тяжело, но мы с мужем решили, что так ей будет лучше. – Она слабо улыбнулась. – Отдаленное расположение гарантирует, что все участники пройдут полный курс терапии.
Допрос продолжался несколько минут. Я не сводила взгляда с красных ногтей.
– У вас есть ко мне вопросы, миссис Спектер? – наконец спросил Галиано.
– Что вам известно о найденных костях?
Детектив нисколько не удивился, что она знает о скелете из «Параисо». Вне всякого сомнения, связи мужа позволяли ей быть в курсе многого.
– Я сам собирался об этом упомянуть, но сообщить особо нечего, пока доктор Бреннан не закончит анализ.
– А вы можете что-нибудь сказать? – Взгляд ее переместился на меня.
Я поколебалась, не желая давать какие-то комментарии на основе фотографии и беглого осмотра возле отстойника.
– Ну хоть что-нибудь? – умоляюще спросила она.
Мое сердце матери боролось с разумом ученого. Что, если бы пропала Кэти, а не Шанталь? Что, если бы это я сейчас сидела, нервно теребя обивку кресла?
– Сомневаюсь, что это скелет вашей дочери.
– Почему? – Голос ее звучал спокойно, но пальцы двигались со сверхзвуковой скоростью.
– Женщина, которой принадлежит скелет, предположительно не белой расы.
– Гватемалка?
– Вероятно. Но до конца исследования это не более чем мое предположение.
– Когда это будет?
Я посмотрела на Галиано.
– Мы столкнулись с юридическим препятствием, – сказал он.
– А именно?
Галиано рассказал ей про Диаса.
– Почему этот судья так поступил?
– Неясно.
– Я объясню ситуацию мужу. – Она снова повернулась ко мне. – Вы добрая женщина, доктор Бреннан. Вижу по лицу. Merci.
Жена посла снова улыбнулась.
– Уверены, что не хотите чего-нибудь выпить? Скажем, лимонада?
Галиано отказался.
– Могу я попросить немного воды?
– Конечно.
Когда она вышла, я метнулась к столу, оторвала кусок клейкой ленты, подбежала к креслу миссис Спектер и прижала липкую сторону к обивке. Галиано молча наблюдал за мной.
Вернулась хозяйка, неся хрустальный стакан с ледяной водой и ломтиком лимона на краю. Пока я пила, она обратилась к полицейскому:
– Простите, что ничего больше не могу рассказать, детектив. Я пытаюсь. Честно.
В вестибюле она удивила меня просьбой:
– У вас есть визитная карточка, доктор Бреннан?
Я вытащила карточку.
– Спасибо. – Женщина отмахнулась от устремившегося к нам слуги. – С вами можно здесь связаться?
Удивившись, я написала ей номер моего взятого напрокат мобильного.
– Прошу, детектив: найдите мою девочку.
Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за нашими спинами. Галиано молчал, пока мы не сели в машину.
– Вы что, решили обивку почистить?
– Видели ее кресло?
Он застегнул ремень и завел двигатель.
– «Обюссон». Дорогое.
Я показала ему клейкую ленту.
– На этом «Обюссоне» чья-то шерсть.
Он повернулся ко мне, держа руку на ключе:
– Спектеры говорили, что у них нет домашних животных.
10
Остаток воскресенья я провела за изучением скелетов из Чупан-Я. Элена и Матео, которые тоже были на работе, сообщили о новостях из Сололы, что заняло пять минут.
Карлоса отдали его брату, который прилетел из Буэнос-Айреса, чтобы забрать тело для похорон. Матео организовывал поминальную службу в Гватемале.
Элена была в пятницу в больнице. Молли не вышла из комы. Полиция до сих пор никого не нашла.
И все.
Они сообщили новости и из Чупан-Я. В четверг вечером сын сеньоры Ч’и’п в четвертый раз стал дедом. У старухи теперь семь правнуков. Я надеялась, что появление новой жизни принесет радость и в ее собственную.
В лаборатории было тихо, как обычно в выходные. Не слышалось разговоров, не работало радио, не гудела микроволновка.
И никакой Олли Нордстерн не приставал ко мне, требуя интервью.
Но все же сосредоточиться было сложно. Меня обуревали разные эмоции: тоска по дому, по Кэти, по Райану; грусть по лежавшим вокруг в ящиках мертвецам, тревога за Молли, чувство вины за свою бесхребетность в «Параисо».
Чувство вины преобладало. Поклявшись сделать больше для жертв Чупан-Я, чем для девушки из отстойника, я продолжала работать даже после того, как Элена и Матео ушли домой.
Захоронение номер четырнадцать: девушка-подросток с многочисленными переломами челюсти и правой руки, следами ударов мачете на затылке. Мутанты, которые это совершили, любили доводить дело до конца.
Пока я изучала изящные кости, мысли мои снова и снова возвращались к жертве из «Параисо». Две девушки, убитые с промежутком в несколько десятилетий. Неужели такое будет случаться всегда? От тоски хотелось плакать.
Захоронение номер пятнадцать: пятилетний ребенок. Вот и говори после этого о том, чтобы подставлять другую щеку.
Ближе к вечеру позвонил Галиано. Эрнандесу мало что удалось узнать от родителей Патрисии Эдуардо и Клаудии де ла Альды. Сеньора Эдуардо вспомнила лишь, что ее дочери не нравился кто-то из начальства больницы и Патрисия повздорила с ним незадолго до своего исчезновения. Ее мать не помнила ни имени этого человека, ни пола, ни должности.
Сеньор де ла Альда считал, что его дочь незадолго до того, как пропасть, начала терять в весе. Сеньора де ла Альда возражала. Им звонили из музея: сообщили, что больше не могут держать место Клаудии и намерены подыскать ей замену.
В понедельник я перешла к захоронению номер шестнадцать, девочке, у которой начали резаться вторые коренные зубы. Оценила ее рост в три фута девять дюймов. Малышку застрелили и обезглавили ударом мачете.
В полдень я заехала в Управление полиции, и оттуда мы с Галиано отправились в трассеологическую лабораторию. На месте обнаружили низенького лысого человечка, склонившегося над микроскопом. Когда детектив позвал его, тот быстро обернулся, поправляя очки в золотой оправе на ушах, словно у шимпанзе.
«Шимпанзе» представился как Фреди Минос, один из двух специалистов по анализу волос и волокон. Миноса снабдили образцами с джинсов из отстойника, из домов Херарди и Эдуардо и с кресла миссис Спектер.
– Что там – вуки? – спросил Галиано.
Минос озадаченно уставился на него.
– Чубакка?
Никакой реакции.
– «Звездные войны»?
– Ах да, американский фильм.
В защиту Миноса – по-испански шутка звучала довольно неуклюже[452].
– Неважно. Что там у вас?
– Ваш неопознанный образец – кошачий волос.
– Откуда знаете?
– Что это волос или что он кошачий?
– Что он кошачий, – вмешалась я, увидев выражение лица Галиано.
Перекатившись вправо вместе с креслом, Минос выбрал предметное стекло из стопки на столе, вернулся к микроскопу и вставил образец под окуляр. Настроив фокус, поднялся и жестом предложил мне сесть:
– Взгляните.
Я посмотрела на полицейского. Тот махнул рукой.
– Может, предпочитаете говорить по-английски? – спросил Минос.
– Если не возражаете.
Я чувствовала себя по-дурацки, но не настолько хорошо владела испанским, чтобы в полной мере понять его объяснение.
– Что вы видите?
– Похоже на проволоку с заостренным концом.
– Это несрезанный волос, один из двадцати семи в образце с пометкой «Параисо».
Интонация голоса Миноса то понижалась, то повышалась, делая странным звучание его английской речи.
– Заметьте, что волос не имеет характерной формы.
– Характерной?
– Для некоторых видов форма волоса – надежный идентификатор. Конский волос жесткий, с резким изгибом у корня. Оленья шерсть морщинистая, с очень узким корнем. Весьма характерно. Волосы из «Параисо» ни на что подобное не похожи. – Он снова поправил очки. – А теперь взгляните на распределение пигмента. Видите нечто характерное?
