— Полевым офицером? — Перебивать старшего по званию — всегда плохая идея, но я настолько ошеломлен, что забываюсь. — Разве это возможно?
Она пытается снова, и в ее голосе звенят стальные нотки:
— Вы останетесь полевым офицером в регулярной армии. Если вы откажетесь от вмешательства 1-го Уровня, вы будете уволены в запас. Как гражданское лицо, вы получите право на более низкий уровень лечения. Вам также придется отбыть как минимум один год из вашего тюремного срока, который в настоящее время находится в архиве.
Я смотрю прямо в камеру на ее дальновизорах, зная, что по ту сторону сидит мой отец, смотрит на меня и молится, чтобы я использовал этот шанс и свалил к чертовой матери из армии. Я знаю, что бы он сказал: «Всего один год, Джимми, и этот кошмар закончится».
Майор спрашивает:
— Каково ваше решение, лейтенант Шелли?
Мой отец не понимает, что для меня год в тюрьме — это то же самое, что пожизненное. Суд устраивал мне экскурсию в тюрьму. Они позаботились о том, чтобы у меня было четкое представление о том, каково это будет, с чем мне придется мириться, и я знал, что не смогу этого вынести. Это выглядело достаточно дерьмово и раньше, но теперь? Я буду миленьким калекой, всеобщей куколкой. Я знаю, что либо я кого-нибудь убью, либо убьют меня.
И все же я не хочу выглядеть тряпкой.
— Если я соглашусь остаться, мне вернут мою шапочку?
Ее неодобрительный взгляд заставляет меня занять оборонительную позицию.
— Она мне нужна!
— Это часть экипировки, доступная только боевому составу в полевых условиях.
Да ни за что не поверю, что я единственный посткомбатант-эмонаркоман из LCS.
— Я слышал, Гайденс делает исключения.
— Этот вопрос вам следует обсудить с Гайденс и вашим лечащим врачом.
Черная бездна зияет все шире. Микробусины в моем мозгу бесполезны без шапочки, которая говорит им, что делать. Я закрываю глаза, желая, чтобы появилась Джейни с синей таблеткой забвения. Но из темноты выплывает юридический документ, спроецированный на мой оверлей, который внезапно вернулся к жизни — или, по крайней мере, к ее подобию.
— Прочтите это, — говорит майор. — Если вы согласны, поставьте свою подпись.
Я снова открываю глаза и заставляю себя читать. В документе описаны мои обязательства и мое лечение. Если я его подпишу, то получу передовые механические протезы, которые будут интегрированы с моей нервной системой, так что я снова смогу бегать, прыгать, карабкаться.
Я поднимаю глаза на майора.
— Здесь сказано, что протезы экспериментальные. А что, если они будут работать неправильно?
— Их заменят на менее продвинутую систему, и вас комиссуют. Условия подробно описаны в девятом разделе.
Я продолжаю чтение и узнаю, что новенькие блестящие ноги — лишь часть сделки. Мне также установят перманентный мод в голову, который заменит шапочку. Он останется там навсегда, даже после того, как я уйду из армии, и он будет постоянно включен.
Я готов подписать документ прямо сейчас, но заставляю себя дочитать всё до конца. Заставляю себя хорошенько обдумать это. Я знаю, что справлюсь с жизнью в армии. До сих пор все шло нормально. Пугает меня как раз альтернатива.
— Есть вопросы? — спрашивает майор.
Я задаю парочку, просто потому, что считаю нужным это сделать. Она дает ответы, а затем спрашивает, все ли мне понятно. Я подтверждаю, в то время как ее дальновизоры всё записывают.
В конце концов, я взмахиваю рукой в воздухе, ставя свою подпись на документе и соглашаясь продолжить свое пребывание в армии Соединенных Штатов — потому что они предлагают мне то, чего не было еще ни у кого, и это выглядит куда лучше, чем провести год в тюрьме в качестве смазливого калеки.
После ухода майора входит мой отец. Он не понимает моего решения.
— Ради бога, Джимми! Что у тебя в голове? Чем они тебя накачали?
Он на полдюйма выше меня, кожа на тон светлее, глаза грифельно-серые. Благодаря регулярным тренировкам он остается подтянутым и сильным, и обожает одеваться в добротную, консервативную одежду. Даже сейчас. На нем брюки цвета хаки и дизайнерская рубашка с коротким рукавом бледно-голубого цвета, которая контрастирует с его гневом.
— Эта армейская юристка просто обвела тебя вокруг пальца. Ты ни в коем случае не в том состоянии, чтобы принимать решения такой важности, и они это прекрасно знают!
— Пап, ты должен понять. Даже если это не то, чего хотел ты, для меня это был лучший вариант...
— Чушь собачья.
— Это не так. Послушай, я знаю, что делаю...
— Ты только что подписался еще на семь лет...
— Я это знаю. Я понимаю, что это значит.
—...и единственный способ, которым армия отпустит тебя до этого срока — это если ты умрешь.
— Пап, я не собираюсь умирать.
— Это не тебе решать! — Он поднимает руку — большую руку со светло-коричневой кожей и аккуратным маникюром — его большой и указательный пальцы находятся в миллиметре друг от друга. — Ты был вот в таком шаге от смерти, Джимми. Один из солдат твоего отряда, Мэттью Рэнсом...
— Знаю. Он спас мне жизнь. Так что я не умер, и умирать не собираюсь. — И затем, поскольку у нас уже был подобный спор раньше, я добавляю: — И я не ищу смерти.
Его губы сжимаются в тонкую линию; он отворачивается от меня. Скрестив руки на груди, он смотрит в окно. Утренний свет играет на его лице, поблескивая на седых прядях в коротких черных волосах, заставляя их казаться более заметными, чем я помню. Ему всего пятьдесят один.
Спустя пару минут тягучей тишины я спрашиваю его:
— Что там снаружи?
На его губах мелькает кривая усмешка.
— Сан-Антонио.
— Черт, я снова в Техасе?
— Армейский медицинский центр Келли.
Я хочу извиниться за весь тот ад, через который заставил его пройти, но не делаю этого, потому что извинение подразумевает, что ты поступил бы иначе, будь у тебя шанс всё переиграть.
Хирурги хотят заняться моими ногами, пока раны еще свежие, поэтому не проходит и часа, как меня начинают готовить к операции. Гайденс, должно быть, выдала прогноз с вероятностью более 95 %, что я подпишу новый контракт, потому что хирургическая бригада уже на месте и ждет меня. Мой отец шутит со мной, пока щетину на моей голове смывают. Он ждет в коридоре, пока мне очищают кишечник. Затем он идет рядом, пока меня везут на каталке в операционную. У него лицо как каменная стена, и я знаю, что он напуган.
У двойных дверей он берет меня за руку и сжимает ее.
— Все будет хорошо, — обещаю я. Он кивает и отпускает мою руку.
Но когда меня во второй раз выводят из медикаментозной комы, он сидит у моей кровати.
— Джимми, ты вернулся к нам?
Я понятия не имею, как долго был в отключке и пошло ли что-то не так. Мой взгляд скользит к оверлею, который теперь работает. Я вывожу на экран дату и время и узнаю, что провел в отключке еще пятьдесят семь часов. То есть прошло почти шесть дней с момента событий в Африке, хотя в сознании я был всего пару часов из этого времени.
Пока мой взгляд блуждает по экрану, это заставляет засветиться иконку, которую я никогда раньше не видел. Заинтригованный, я концентрирую на ней внимание, но никакое меню не всплывает; только ярлык с номером модели, который я не узнаю.
— Джимми? — снова спрашивает отец. Он наблюдает за мной, обеспокоенно нахмурившись. — Ты проснулся?
— Да. — Один-единственный хриплый слог.
Теоретически, сейчас у меня должны быть ноги — не человеческие, но функциональные. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы посмотреть, но мое тело ослабло от бездействия, и это усилие дается мне с трудом. Я снова откидываюсь на подушку, обмениваясь взглядами со стариком.
— Они это сделали? — хриплю я.
— Сделали. — Он откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает. — Теперь ты самый продвинутый киборг в армии Соединенных Штатов.
