Ближе к Андерслёву дождь перестал. На темном небе показались облака. Белые, как сахар, и с темноватыми, словно подпеченными краями, они походили на воздушные пирожные.
Я вырулил на улицу, где жил Арне, и остановился возле его дома. Потом достал мобильник и позвонил.
– Да, это Арне, – глухо ответил он в трубку.
– Ты уже проснулся?
– Иначе как я бы разговаривал сейчас с тобой, Харри?
– Гостей принимаешь?
– Ясное дело. А когда ты ко мне собираешься?
– Я уже здесь.
– Здесь?
– Здесь.
– Где?
– Посмотри в окно.
В кухонном окне показалось его лицо, и он дал отбой.
Я помнил его очень толстым. Однако, получив диагноз «диабет», Арне сел на диету и теперь выглядел так, словно действительно сбросил несколько килограммов.
Девочка шла позади меня и не подала Арне руки, когда он пригласил нас в дом. Но Арне не отчаялся, ведь это ему прошлым летом удалось ее немного разговорить.
– Какая неожиданность, рад тебя видеть, – обратился он к девочке. – Похоже, у тебя все в порядке. А я вот заработал «стариковский сахар», и теперь приходится хорошенько подумать, прежде чем что-нибудь съесть. Вообще-то, это называется «диабет-два», но по сути – «стариковский сахар».
Когда-то я частенько бывал у Арне, даже жил иногда. Поэтому сейчас чувствовал себя вернувшимся домой. У Арне все было как тогда: множество разных безделушек, в комнатах прибрано и хорошо пахнет. Он так и не выбросил свой старый ламповый телевизор. И все-таки я усмотрел кое-какие новшества: в доме появился компьютер, а на кухонном буфете магнитофон, откуда доносились звуки старого шлягера. Что-то задушевное о жизни.
– Лилль-Бабс, – пояснил Арне. – На Spotify[808] можно найти все.
У меня там был личный кабинет, но до сих пор я им не пользовался.
– Ты слушаешь Spotify? – удивился я.
– Помнишь Томаса Скарбалиуса, литовца? – в свою очередь спросил Арне.
– Да, прошлым летом он помог мне с машиной.
– Меня научила его одиннадцатилетняя дочь. Просто показала, как это работает, сама она слушает совсем другое.
Девочка сидела тут же, на кухне, и не сводила с меня глаз.
– Хочешь немного прогуляться? – обратился я к ней. – Тут так интересно! Ты видела, какие фотографии висят в кабинете Арне? А мы посидим здесь вместе, может, Арне приготовит для нас завтрак.
Не знаю, что девочка могла понять на старых фотографиях Арне, но из кухни она вышла. Пока Арне поджаривал яичницу с колбасками, я вкратце рассказал ему о событиях последней ночи.
– Ты ведь обещал держаться подальше от таких вещей, – мрачно напомнил он.
– От каких это таких? – не понял я.
– От таких, – повторил Арне. – Эта история не сулит ничего хорошего ни мне, ни тебе, так с какой стати нам в нее влезать?
– Я и не влезал. Девочка сама прибежала ко мне среди ночи. И что мне было делать? Оставить на улице, чтобы те двое ее схватили?
– Нет, но утром ты мог бы позвонить в полицию.
Арне был прав. Именно так поступил бы на моем месте любой нормальный человек. Но что-то мне подсказывало, что, вмешайся в это дело полиция, малышке пришлось бы еще хуже.
– Она не хотела, чтобы я впутывал полицию, – пояснил я.
Арне фыркнул:
– Тогда сядешь за похищение ребенка, об этом ты не думал?
В самом деле, неожиданный поворот.
– У меня такое чувство, что те, кто ее преследует, не очень-то заинтересованы в огласке, – возразил я. – Так что обвинение в киднеппинге беспокоит меня меньше всего.
И это было правдой.
Арне разложил по тарелкам колбаски с яйцами, достал корзинку с нарезанным хлебом из муки грубого помола и позвал девочку.
– Ты ведь не откажешься от чашки кофе? – спросил он.
Я не хотел обсуждать наши дела в ее присутствии, поэтому мы перевели разговор на компьютеры, Spotify и скайп. Скайп Арне видел в сериале «Семья Джетсон» и был поражен этой технической новинкой, которая будто совмещала в себе возможности телефона и телевизора. Тут, разумеется, встал вопрос о том, как современные средства коммуникации убивают бумажные газеты. Эту тему обсуждали тогда все журналисты, как действующие, так и бывшие, словно она была частью их профессиональных обязанностей.
– Как Йордис? – вдруг вспомнил я.
– Как всегда.
– Я хочу поговорить с ней, – сказал я и повернулся к девочке. – Посиди здесь с Арне, я сейчас.
Йордис звали соседку Арне. Тонкая, почти бесплотная, как осиновый лист, с белым как мел лицом, она отличалась наблюдательностью и подмечала много интересного. Она страдала от непереносимой, как выражаются все пожилые люди, боли, которая могла нахлынуть когда угодно. Особенно больно Йордис было сидеть. Поэтому бóльшую часть дня она стояла у окна за гардиной, такой же прозрачной и белоснежной, как и ее кожа.
Прошлым летом я уже имел дело с Йордис и сейчас был совсем не против с ней пообщаться. Старушка тоже очень обрадовалась встрече, даже легонько потрепала меня по щеке. Собственно, своим визитом я преследовал еще одну, тайную цель: хотел сделать от Йордис один звонок, не потревожив девочку.
– У Арне слишком громкая музыка, – объяснил я старушке.
– Он совсем с ума сошел, с тех пор как купил эту машину, – поддержала она, очевидно имея в виду магнитофон.
В доме Йордис и вправду стояла мертвая тишина.
Листая записную книжку, я размышлял о том, кто расчесывает на коврах Йордис кисточки.
Я искал номер Эвы Монссон.
Даже если моя подопечная и не хотела связываться с полицией, я должен был спросить у Эвы совета. Мне ведь не обязательно выкладывать ей всю правду. В прошлый раз, когда мы с Эвой вместе расследовали убийство, я тоже не делал этого. Я не обязан ни перед кем отчитываться, даже если не совершил ничего противоправного.
Но сейчас Эва не отвечала. Автоответчик предложил мне отправить эсэмэску.
Я отправил.
После этого я позвонил еще кое-кому из репортеров в надежде, что они наведут справки. Они спрашивали меня, что я могу им предложить. Не много, фактически ничего.
Потом я связался с Симоном Пендером. Я уже посылал ему сообщение, что срочно выехал к Арне Йонссону, поскольку тот вдруг почувствовал себя как никогда потерянным и одиноким. Теперь я хотел сказать Симону, что не знаю, когда вернусь.
Потом я позвонил в полицейский участок Мальмё и спросил инспектора Эву Монссон.
Мне ответили, что она в отъезде и будет только завтра.
– И где же она? – поинтересовался я.
– В Стокгольме.
Я задумался.
Потом поблагодарил Йордис за возможность воспользоваться ее телефонным аппаратом и пообещал отныне наведываться к ней чаще. Ее ладонь легла в мою, будто большая невесомая снежинка.
Она ненавидела Сконе.
Или нет, «ненавидела» – слишком сильное слово, она его просто не любила.
Возможно, это было связано с тем, что она бывала здесь недолго, но она никогда не чувствовала в себе ни малейшего желания наведаться в Эстерлен, Фальстербу, Бостад или Тореков, – те места, где так любят отдыхать стокгольмцы.
А сейчас она сидела в сконской гавани и с презрением косилась на туристов, которые с утра пораньше уже слонялись в дождевиках вдоль берега. Туристам так положено, и вообще, надо же что-то делать, потому что плохой погоды не бывает, а бывает плохая одежда.
Она ведь тоже путешествовала и прошла через все это.
И как же она все это ненавидела.
Ее родители любили кемпинг, и она с содроганием вспоминала дождливые летние ночи, сырую палатку и тучи комаров. Иногда заползали даже пауки, а в воде было полно медуз. Но все равно нужно было плавать и, как про́клятым, разъезжать по побережью.
Тогда она поклялась себе, что, когда вырастет, не будет заниматься ничем подобным. И никогда не подвергнет такому испытанию своих детей.
Ведь есть же отели, в конце концов.
Некоторые даже с бассейнами. Здесь, в Швеции.
