Билли успела только принять душ и переодеться. Проходивший мимо француз, увидев ее, вдруг остановился, развернулся и направился к ее столику.
«О нет! – подумала она. – Только этого не хватало!»
У него были длинные светлые и не очень чистые волосы, а зубы – белые и странно заостренные. «Может, он их специально подпилил? – подумала Билли. – Какая неприятная улыбка».
Мужчина был высоким, могучего телосложения. Кожу покрывал темно-коричневый загар. Мощные плечи, длинные, как у обезьяны, руки. Слишком большие ладони с маленькими шрамами на костяшках.
Драчун. Чудесно.
Билли снова стало не по себе. Она всегда испытывала это чувство, когда к ней приближался мужчина. Как будто внутренне протестовала против этого.
«Ладно, – подумала Билли, – постараюсь избавиться от него побыстрее».
Он остановился напротив нее с ухмылкой, от которой его острый нос стал еще острее, а маленькие серые глаза превратились в щелочки.
– Говорите по-французски?
– Нет.
– Может, по-английски?
– Да.
«Он похож на обезьяну, – подумала Билли. – На очень большую обезьяну. С острым носом. Опасную обезьяну».
Мужчина переминался с ноги на ногу, и его длинная поношенная шелковая рубаха покачивалась над запыленными джинсами.
«Хватит лыбиться, – подумала она. – Ради бога, уходи, оставь меня в покое!»
– Я недавно вернулся из Индии, – сказал мужчина. – Там хорошо. Духовно богатое место.
– Как мило.
– Мы с друзьями там многое узнали. Хотите послушать? Мне кажется, вам стоит это сделать.
Теперь его улыбка стала откровенно похотливой.
– А мне так не кажется.
«Довольно, – подумала Билли. – Сколько тебе? Лет двадцать пять то хоть есть? Современный хиппи. Наверняка в рюкзаке припрятана травка. А в кармане – ни шиллинга. В 1967 году ты еще, возможно, даже не родился. Какой же ты нелепый. И пугающий. Пожалуйста, уходи».
– Вы очень симпатичная.
– Спасибо. До свидания. Хорошего вам дня.
Он уставился на нее.
– Угостите сигаретой?
Билли ничего не могла с собой поделать. Он вывел ее из себя. Сначала это наглое угрожающее поведение. А теперь он еще и попрошайничает! Она затянулась сигаретой и, отвернувшись от него, выдохнула дым.
– У меня нет.
Улыбка исчезла с его лица. Но он промолчал.
– И денег тоже нет. Так что до свидания.
– Нет денег.
– Нет. И сигарет тоже.
– Тогда отдайте ту, что курите.
– Нет.
– Почему? Она же вам не нужна.
– Как у вас с английским?
– Что?
– Я спросила, вы понимаете по-английски? Я с вами попрощалась. Дважды. Или вам не понятно выражение «до свидания»?
«Глаза как у рыбы, – подумала она. – Как у мертвой рыбы. Ничего не выражают».
– Знаете, а вы стерва.
– Да, знаю.
Мужчина резко развернулся и зашагал прочь. Затем сжал руку в кулак и потряс им в воздухе. Но ни разу не обернулся. Билли чувствовала, как гнев и ожесточение охватили ее и рвались наружу, словно круги на гладкой поверхности воды от брошенного камня.
«Духовно богатый, – подумала она. – В последнее время такая духовность меня пугает».
Она затушила сигарету, подозвала официанта и заказала еще узо.
Садлие
Француз по имени Жерар Садлие разозлился на нее.
Больше года назад в Пакистане он разозлился на одного мужчину, по другой причине, связанной с гашишем и деньгами. Тогда он набил дорожную сумку льдом, который считался редким и дорогим товаром в тех местах, привязал мужчину к грязной кровати с четырьмя столбиками в дешевом отеле и стал душить его этой сумкой, пока Дюлак и Рут били его ногами по ребрам.
Здесь, конечно, не стоило реагировать так бурно.
«И все же, – подумал он, – возможно, мы еще увидимся».
Каждый имеет право на второй шанс.
Доджсон
Гераклион, Крит
Он попрощался с хозяином гостиницы Андреасом и пожал ему руку.
– Как думаете, друг мой, вы еще вернетесь? – спросил Андреас.
– Не знаю, Андреас, – ответил Доджсон. – Матала изменилась.
Красивый пожилой мужчина с грустью кивнул.
– Это верно, – сказал он. – Говорят, что земля сейчас просто спит. И упаси нас Бог, когда она пробудится.
Лейла, как ни странно, восприняла эту новость хорошо.
Они завтракали наедине. Доджсон говорил, она слушала, а потом спросила:
– Ты хочешь, чтобы я ушла?
Он стал отнекиваться. В этом все равно не было необходимости, ведь они с Дэнни и Мишель собирались уезжать из Маталы.
Лейла кивнула.
Доджсон сильно удивился. Он ожидал, что ему закатят сцену. Но внезапно нашел понимание.
– Со мной бывает тяжело, – сказала она. – Я знаю. Прости. Я очень сожалею о прошлой ночи. Знаешь, иногда… я выхожу из себя.
Он об этом знал.
Но Лейла казалась искренней и выглядела такой несчастной, что ему невольно стало ее жаль, он попытался разрядить обстановку, немного утешить ее. Они шутили, пили лимонад, пока не пришли Дэнни с Мишель, а потом подъехал автобус. Когда они садились в него, Доджсон поцеловал Лейлу в щеку, со стороны это напоминало прощание двух друзей, и у Доджсона снова появилось странное ощущение, как будто все это происходит не на самом деле, точно так же, как на пляже, когда он проснулся и не нашел ее. Возможно, что-то произошло с его восприятием действительности.
Но он понимал, что легко отделался.
Осознание пришло к нему, когда Дэнни откинулся на спинку своего кресла и сказал:
– Уф! Прощай, Матала!
И тогда все стало на свои места.
Они просто сбегали.
* * *
Они собирались вылететь единственным вечерним рейсом до Миконоса.
Пока же сидели на площади с бутылками пива «Амстел», ждали, когда приедет восьмичасовой шаттл, чтобы отвезти их в аэропорт, и наблюдали за началом променада, представлявшего собой нечто среднее между показом мод и вечером знакомств. Люди демонстрировали свои лучшие наряды, искали себе друзей, любовников или партнеров на одну ночь. Гераклион был большим, по греческим меркам, городом, и такое шумное многонациональное место особенно бодрило после тихой Маталы. Девушки во всем белом с улыбками прогуливались под руку между рядами столиков. Парни в тщательно отглаженных джинсах ходили по двое или по трое и обнимали друг друга за плечи в знак мужской солидарности. Молодые мамы катили коляски с милыми большеглазыми младенцами.
А они потягивали пиво и жевали закуски мезе.
– Знаете, – сказал Дэнни, – я всегда терпеть не мог этот город, намного больше всех остальных городов Греции, хуже, на мой взгляд, только Афины. Но сейчас, старина, он кажется мне не таким уж и плохим.
«И никаких сумасшедших женщин», – перевел про себя смысл сказанного Доджсон и кивнул.
Удивительно, но после отъезда Доджсон почти не вспоминал о Лейле. Прошлое должно остаться в прошлом, верно? Разумеется. И все же оно его тревожило. Ведь в нем просматривалась определенная закономерность. Ты постоянно косячишь, потом забываешь об этом, хоронишь свои
