колени и попытался встать. Меня повалило вперёд, силы были на исходе, тело дрожало от холода, а нога нечеловечески выла.
Я смотрел на горизонт и не чувствовал его. Ни радости, ни боли, ни удовлетворения, только яростную апатию. Как будто я всё ещё там, на той стороне реки.
А потом я понял. Всё, что я знал, осталось там, на том берегу. Всё, что у меня было, всё, что я делал, осталось там, на том берегу. Здесь осталось лишь одно. Я…
Животное, которое когда-то было мной, безголосое, грязное, шло вперёд, хромая и оступаясь. С холодного песка оно перешло на мокрую траву. Оно не отскочило от ледяной росы, оно не обрадовалось мягкому зелёному ковру. Просто молча шло дальше и смотрело на светлеющее впереди небо глазами, полными пустоты. Навечно запертое наедине со своими бесами.
Мёртвый лик пригревало солнце. На коже подсыхала грязь. Боль отступала, дыхание становилось ровным, мерным, словно удары молота. Мир наполнялся звуками природы. Сердце перестало биться.
В окнах приведения
Josephine in mud water
Swim sweetheart, swim
Go ahead for mile or a quarter
To be Front of the sea
У вас никогда не возникало ощущения, что природа вам сочувствует? Хотя, утром это не удивительно, когда по улицам стелется туман, а воздух тих и мелочен. Но в этот раз всё было как-то по-особенному. Будто кто-то отрезал кусок мира, чтобы я могла видеть всё в мельчайших подробностях, которые, в прочим, меня не обрадовали.
Не знаю, почему они всегда приезжают утром. Может, это из-за того, что людей проще брать из постели, когда они ничего не соображают. Может, начальство их посылает именно утром, чтобы они работали с особым озверением. И в этом была своя логика. А может потому что хотели перед очередным трудовым днём напомнить остальным, что в этом городе никто никогда не дремлет.
Так или иначе, в этот раз всё было почти так же, как обычно и бывает. Почти, но с одной лишь разницей: я не спала. Когда они ворвались в квартиру, я делала последние штрихи. У меня уже почти закончился керосин, поэтому я торопилась сдать холст, чтобы купить свежую бутыль. Может, тогда и на краски хватило бы. Видимо, теперь этим планам сбыться не суждено, невелика потеря.
Есть что-то умиротворяющее в том, как в пыльном утреннем свете разлетаются книги. Стоявшие годами на полке, теперь они летели в тёплые края. Правда, недолго, их мечты всё же разбивались о занозистый тёмный пол. Прямо как мои, только больнее, по одной с каждым ударом. Про простукивание стен, отворачивание ножек от единственного стола и единственного же стула, я промолчу. В этом как раз было столько обыденности, сколько в чистке зубов или сборе налогов.
Ничего не нашли, да и не могли найти, если надобно искать, так у тех, кто в этом хоть немного заинтересован. Любая контрабанда, любые наркотики, оружие – повод сильно попотеть. Мне, если честно, всегда было на это как-то плевать. Но таких больше всего и не любят, да? О таких нечего сказать, таких нельзя держать под контролем, про таких не знаешь. И это беспокоит тех, кто очень любит касаться жирными пальцами человеческих душ.
Что ж, опять же, какая-то логика в этом есть.
Меня вывели на улицу. Сегодня она казалась мне незнакомой, хотя я проходила по ней тысячу раз, с работы и обратно. Всё те же грязные подножия домов, всё та же полированная брусчатка, и прорастающие сквозь неё фонари. На этот раз как-то странно, неестественно спокойно.
Наверное, всё из-за пустоты, ни прохожих, ни птиц, даже туман не хотел подходить слишком близко. А может потому, что я смотрела на всё это всего одним целым глазом.
Плевать на тротуар неприлично, но, когда рот полон крови, каких только исключений не сделаешь. Да, вечным казался мне это поход: от тяжёлой двери подъезда до раскрытой пасти фургона. По-хорошему вечным, как те тягучие часы ожидания между огненными бурями. Есть о чём подумать, есть что прикинуть. И я прикинула, что всё это не имеет смысла.
А, вот и они, лица в окнах. Испуганные, исхудавшие, как же мне сейчас было жаль, эти лица. Хотелось извиниться перед ними за мою сломанную физиономию. Хотя в ответ я услышала бы лишь всхлипы и горечь, но всё же, бедняги.
Хотя нет, вот одно, конечно, скорбящее, как на похоронах любимой собаки, знаю-знаю.
Это она меня сдала, написала донос и отправила, куда надо. Мне недвусмысленно намекнули на это, хоть за это спасибо. Она всегда мне не нравилась, хотя до сегодняшнего дня я не могла точно сказать, почему. Я чувствовала от неё угрозу. Какая-то она была…идеальная что ли. Слишком много в ней было спеси, как в излишне аккуратных садовниках.
Только вот огородом у неё были люди.
Думаете, она что-то с этого получит? Награду или, может, отмщение? Может, офицерский паёк или талоны на кокаин? Нет, тогда или восторжествовала бы справедливость, в которую я перестала верить, или все дома вокруг давно бы уже опустели.
Почему-то именно сейчас захотелось об этом подумать. Наверное, потому что вопрос со мной был уже ясен, и я старалась цеплялся за тот мир, который постепенно для меня мерк.
Нестерпимо болели рёбра. Ноги подворачивались на неровной брусчатке, но заботливые руки каждый раз вскидывали меня к небесам. От этих упражнений наручники врезались глубоко в кожу и, кажется, порвали её в нескольких местах. Знаю, один зуб я оставила на пороге дома, ещё один – на втором лестничном пролёте. На этот раз они ещё поцеремонились.
На память о себе я оставила старому бежевому дому немало себя. И тогда, и теперь, надеюсь, люди не запачкаются об меня, идя на работу?
Возможно, дело в превосходстве. Она действительно считает себя пастырем, ниспосланным высшими силами, чтобы заботиться о пастве. И не требует за это ничего от других. И скорбит по каждой прогнившей душе.
Вот только душа-то не прогнила, она более-менее в порядке. Если её, душу, не заботит окружающий мир, неужели она не достойна того, чтобы её просто оставили в покое?
Ведь может же человек занимать тем, что он любит? Не воровать, не врать, не толкать людей в смолу бюрократии, а просто жить? Ну что сделается с этой страной, если я не выточу пару гаек на заводе? Или для спасения своей души обязательно нужна чужая?
Маленький принц. Вахтёр, работающий за еду. Бледная святая с медным нимбом.
Что ж, сейчас это уже не важно. А было ли когда-нибудь?
О, как же всё вокруг сейчас бледно. Как же мне хотелось сейчас ощутить на себе нежное прикосновение тепла. Но в
