желаннее, им завидовали, а потому их еще сильнее ненавидели. Многие из этих девочек, в чьих жилах текла кровь португальского моряка, влачили жалкое существование, но эта кровь все равно передавалась дальше на этих дождливых склонах, из поколения в поколение. Ты видишь эту красную нить истории, Никки? — Хрупкая ладонь матери слабо сжала ее руку. — Милостью богов и по предзнаменованию угольно-черной бабочки ты стала первой дочерью первой дочери первой дочери за триста лет. За ТРИСТА лет, запомни это хорошенько.
Никки на мгновение выпустила ее руку, чувствуя, как уходит липкий холод. Горячечный пыл и прикосновение пальцев матери принесли ей покой и утешение, но глубоко внутри Никки уже проливался парализующий кислотный дождь неумолимой жажды мести. Отец за все заплатит. Это был последний раз, когда он поднял руку на кого-то из них. Последний!
Миндалевидные глаза матери теперь были полуприкрыты. Никогда еще Никки не видела человека столь хрупкого и слабого, и все же она лежала здесь, как живой манифест, как уходящий глубоко в историю корень, и цеплялась за жизнь. У нее была история, которая должна была жить дальше, и Никки со страхом ждала момента, когда этот рассказ завершится.
Мать тщетно пыталась облизать пересохшие губы, но все равно продолжала говорить: — К тому времени, когда твой дедушка встретил бабушку, ход истории привел к тому, что белый человек уже слишком много десятилетий хозяйничал на земле Молуккских островов. Леса вырубались, белые люди воровали их. Жилища твоих предков осквернялись, и белых люто ненавидели.
Вот почему шаман нашей деревни, дукун, питал такое отвращение к тому, что твой дедушка — к тому же его ученик — взял в жены дочь белого человека, твою бабушку. Но дукун терпел это, даже после моего рождения. И лишь с того дня, когда он почувствовал мой младенческий, но упрямый нрав, его проклятия стали набирать силу.
А потом пришла война и японцы. Вскоре с побережья поползли слухи, что сбылось пророчество Джаябаи. Ты ведь помнишь историю о Джаябае, Никки?
Она не заметила, как Никки кивнула. — Он был правителем великого царства на Яве за века до появления белых, и он предсказал, что однажды придет белый человек и будет править с великой жестокостью, пока желтые, как солнце, люди с севера не изгонят его. Затем эти люди останутся в стране лишь на то время, пока созревает кукуруза, и только после этого Молуккские острова и вся остальная Индонезия обретут свободу! Вот почему в деревнях встречали проклятых японцев как спасителей, о которых пророчествовал Джаябая. Но вскоре людям пришлось горько пожалеть об этом, ведь японцы принесли с собой голод. — Она тихонько рассмеялась. — Да, я смеюсь, девочка моя. Ведь без этого пророчества и без сине-черной бабочки с крыльями-лианами ты никогда не появилась бы на свет! Кровь белого человека попала на остров из-за приманки бабочки, и теперь эта кровь должна была как можно скорее исчезнуть. Так хотела судьба, так гласило пророчество Джаябаи.
Она вздохнула, и взгляд ее на мгновение затуманился, словно воспоминания причиняли ей больше боли, чем ноющие раны на теле. Затем она собралась с силами и снова вздохнула, на этот раз с облегчением. — Даже деревенские дети, мои ровесники, плевали в меня, когда я играла у костра. Они звали меня сванги — ведьмой. Но мой отец был сильным человеком. Он пошел против дукуна, чтобы защитить меня и маму. Это было опасно, но не самое страшное. Хуже всего было то, что отец выкрал талисман дукуна — фигурку с нефритовым глазом. И однажды в полуденный зной, когда пыль осела на лавовый туф, дукун отомстил: он обнял моего отца и прошептал свое проклятие. Именно тогда он запечатал наши судьбы поцелуем в щеку отца. Да, поцелуем. Я вижу это так отчетливо, будто это было вчера: искаженное лицо дукуна и этот мягкий поцелуй.
Она откинула голову назад и тупо уставилась в потолок. — Слава богу, это было давно. И большая часть предсказания дукуна уже сбылась — все позади. — Слезинка набежала на край ее глаза и тут же высохла. — Теперь дело за малым, Никки, все зависит от тебя.
Внезапно все ее тело резко выгнулось назад, так что голова ударилась об изголовье кровати. Сухожилия на шее натянулись до предела, грудная клетка судорожно вздымалась, а затем голова бессильно упала набок. Никки приподнялась, пытаясь совладать со страхом и растерянностью, но мать с огромным трудом повернулась к ней. В ее глазах не было и капли страха. Она лишь улыбнулась, подняла вторую руку, все еще сжимавшую деревянную фигурку, и посмотрела прямо в ее немигающий нефритовый глаз.
— Досточтимые сестры, матушка, — прошептала она. — Скоро я буду с вами.
Никки вся дрожала, но не шевелилась.
— Береги ее! — Тощая рука опустила талисман на колени Никки. — В ней твои предки, а скоро буду и я. Мы будем с тобой, пока она у тебя, помни об этом.
Никогда прежде Никки не чувствовала такой близости с матерью. — Мама, отдохни. Тебе тяжело говорить...
— Ш-ш-ш! Моя история скоро закончится, девочка моя, тогда и отдохну. Слушай! Когда японцы ушли с острова, твои дедушка с бабушкой, я и еще одна семья бежали с Серама, унося с собой проклятие дукуна. — Она прищурилась. — А дукун предсказал, что никто из нас больше никогда не увидит Молуккские острова и нашу родину, и что мои родители потеряют меня из-за белого человека, который увезет меня далеко-далеко. Белого человека, который заберет назад то, что когда-то дал белый португалец. Свое дьявольское отродье. И от последнего потомка этого дьявольского отродья, то есть от меня, должно было родиться шестеро детей.
Никки с тревогой посмотрела на нее: — Но у тебя ведь только четверо детей, мама, так что предсказание не сбылось. — Она попыталась улыбнуться.
Мать сжала тонкие поблекшие губы и слабо покачала головой: — Шесть! Я родила шестерых, Никки, в точности как говорилось в пророчестве. Два сына родились до тебя, радость моя, и судьбе было угодно, чтобы я их потеряла, это дукун тоже предсказал. — Она сделала короткую паузу, а затем добавила: — Но он не говорил, что они погибнут от рук моего собственного мужа, если можно так выразиться.
Ощущение глубокой близости вдруг омрачилось подкравшимся осознанием многолетней лжи и обмана. Никки попыталась отогнать это чувство. — Как это? — услышала она собственный голос.
— Твоему отцу разрешили остаться на Яве после того,
