– Я бежал к дому вверх по крутому холму и уже еле переставлял ноги. Потому, наверное, и не заметил, как подъехал этот фургон, – продолжал я. – Да и вообще, разве дети здесь обращают внимание на какие-то незнакомые фургоны?
Рен тоже заметила, что нас подслушивают.
– Зря мы об этом заговорили, – сказала она.
Но я уже не мог остановиться: история раскручивалась сама собой. За соседним столиком вслушивались уже открыто, и это вызывало у меня чувство, которое я не умел назвать, но оно мне нравилось.
– Я смутно помню, как фургон остановился возле меня, и я услышал, как открывается дверь. А потом меня схватили чьи-то руки и втащили внутрь. Я хотел закричать, но мне заткнули рот. В фургоне было темно, и точно я видел только то, что, кроме меня, там было три человека. Я различал только силуэты, а их самих разглядеть не мог. Они говорили друг с другом на каком-то непонятном языке. А на меня почти и не смотрели после того как связали и засунули кляп в рот. Как будто меня и не было.
Толпа, собиравшаяся вокруг, начинала привлекать внимание, и моя аудитория все росла. Сначала десяток учеников, потом двадцать, потом двадцать пять ловили каждое мое слово, пока я рассказывал историю похищения Дэниела Тейта. О дороге до границы вместе с еще одним мальчиком, которого похитили через день после меня. О том, как нас обоих провезли в Канаду в потайном отсеке восемнадцатиколесного трейлера вместе с еще тремя ребятами. Рен все сильнее хмурилась, и я не знал, отчего: от того, что моя история становилась все мрачнее, или оттого, что толпа слушателей все росла.
И тут я понял, что происходит.
Всю жизнь я старался сделаться невидимкой, и получалось, что все время зависел от других. Стоило им меня заметить, и я лишился бы последней защиты. Но у меня ничего нельзя отнять, если я отдаю это сам, добровольно. Власть перешла в мои руки. Вот отчего по моей спине пробегали электрические разряды. Власть – заставить их смотреть и слушать на моих условиях.
Впервые в жизни мне было хорошо от того, что на меня устремлено столько глаз. Эти ребята не собирались набрасываться на меня и рвать на части. В их глазах было сочувствие и жадное внимание, почти восхищение. А может быть, даже симпатия. Все тянулись ко мне, все хотели быть ближе. Вот чего они, оказывается, хотели с первого дня моего появления, когда поглядывали украдкой и фотографировали исподтишка. Стать ближе ко мне. Теперь я это понимал и чувствовал себя неуязвимым.
– Вы что, охренели? – От голоса Николаса мне словно холодной водой за шиворот плеснули. Он пробился ко мне сквозь толпу. – Дэнни, пойдем.
Николас схватил меня за руку, рывком поднял из-за стола и потащил к школьному корпусу. Я по-прежнему чувствовал, что все смотрят на меня.
– Вы все больные, – услышал я за спиной голос Ашера. – Извращенцы!
– Ты что, с ума сошел? – спросил Николас, втащив меня в здание.
– Я… они стали спрашивать, что со мной случилось, – сказал я. – Я подумал, что стоит попробовать с кем-нибудь познакомиться. Подружиться.
– Это не друзья, Дэнни, это просто зеваки, – сказал он. – Им хочется поглазеть на чужую трагедию, вот и все. А до тебя самого им дела нет.
Я чувствовал, как в нем кипит злость и обида, но не разделял его чувств. Ну и пусть их интересует только моя история, что тут такого? Они хотят послушать, а я хочу рассказать.
Но я не мог рисковать оттолкнуть от себя Николаса, тем более, что между нами и так все шатко и ненадежно. Я провел рукой по волосам и, когда заговорил, голос у меня был слабый и тихий.
– Извини, – сказал я. – Я не подумал. Я просто хотел… хотел им понравиться и…
Николас вздохнул, но это не был тихий звук, который обычно называют вздохом. Он звучал резко, словно Николас вместе с воздухом хотел выпустить часть злости.
– Все в порядке. Ты ничего плохого не сделал. – Он повернулся и посмотрел через окно во двор. – Знаешь что, пошло оно все в задницу. Идем отсюда.
* * *
Николас отвез меня в какую-то закусочную в паре километров от школы, и мы заказали по бургеру и по молочному коктейлю.
– А почему ты так хотел в школу? – спросил он. – Ты же мог совершенно законно от нее избавиться.
Это была отличная возможность наладить отношения, и я собирался использовать ее на всю катушку – все свои трюки разыграть. Я пожал плечами и тут же съежил их – совсем как сам Николас, и постарался скопировать его резкий, циничный тон.
– Все лучше, чем дома целый день торчать.
У него чуть дрогнул в улыбке один уголок рта.
– Лекс на психику давит, да?
Я тоже улыбнулся.
– Есть немного.
– Она это из лучших побуждений, но…
– Но иногда она сущая заноза в заднице, вот что, – сказал я. – К тому же в школе мне пока можно ничего не делать, только на уроки ходить, так что особо не надорвешься.
Николас фыркнул.
– Жизнь, как у футболиста. Ашер говорит, ему достаточно вид делать, что учится, остальное никого не волнует. Не школа, а смех один. Но тебя это разве не раздражает? – спросил он. – Когда все перешептываются и таращатся?
– Немного, – сказал я. – Но бывало и похуже.
– Блин, – сказал он и уронил кусочек жареной картошки, обмакнутый в кетчуп, обратно на тарелку. – Это правда. Извини.
– Да ничего, – сказал я. – Знаешь, не стоит со мной так уж деликатничать. Не сломаюсь. Ты поэтому меня сторонишься?
– Я не сторонюсь.
Я выразительно посмотрел на него.
– Ники. Брось.
Тень… чего-то… пробежала по его лицу. Что это – сомнение? Если он и правда подозревает, что я не его брат, значит, он или тянет время, чтобы собрать доказательства, или убедил себя, что у него паранойя. Тогда он, наверное, чувствует себя виноватым за то, что нутром никак не может поверить, хотя и собственный мозг и все кругом твердят, что Дэнни вернулся.
Это мне на руку.
– Мне трудно чувствовать себя по-настоящему дома, – сказал я, – потому что… мне тебя не хватает. В одном доме живем, а кажется, так далеко друг от друга.
Николас опустил взгляд в стол и вздохнул – долгим медленным вздохом.
– Ну да, – сказал он. – Может быть, я и правда тебя немного сторонился. Но это, наверное, просто потому, что сейчас я вообще от всей семьи в стороне.
– И? – переспросил я. Может быть, он сейчас признается, что все-таки мне не верит.
– И… иногда я не знаю, как себя с тобой вести, – сказал он. Сцепил руки в замок на столе. – Так странно. Все изменилось. И ты изменился.
Еще бы.
Я подавил улыбку и сложил руки в точности как он.
– Ты тоже изменился.
– Ну да, с этим не поспоришь.
– Может быть, попробуем просто… узнать друг друга такими, какие мы сейчас, – сказал я.
Он кивнул, и на этот раз, когда он посмотрел на меня, я видел, что он действительно на меня смотрит.
– Да. Это было бы хорошо.
– Хорошо, – сказал я. Очень хорошо. Теперь, когда Николас начнет сомневаться во мне, он вспомнит этот разговор, и ему станет так неловко, что он сам себя переубедит. – Так приятно снова с тобой разговаривать.
Он сдвинул брови.
– Да?
– Да, – сказал я. – Я по тебе очень скучал.
Он вдруг стал смотреть в окно – не потому, что увидел что-то интересное, а чтобы не смотреть на меня.
– Правда?
– Ну конечно, – сказал я. Линия рта у Николаса стала как будто мягче, и мне, как ни дико это было, показалось, что он еле сдерживает слезы. Он с самого начала был, кажется, не очень-то рад моему возвращению, а мне вдруг так захотелось, чтобы он радовался. Захотелось, чтобы он сказал, что счастлив видеть меня дома. – Ты мне больше чем брат, Николас. Я знаю, мы в детстве не всегда ладили, но в глубине души я считал тебя своим лучшим другом.
Брови у него сошлись теснее над переносицей – чуть-чуть, другой и не заметил бы. У меня екнуло в животе. Он взглянул на часы и сказал:
– Нам пора.
Выскользнул из-за стола, не глядя на меня, и пошел к выходу.
* * *
