дверь бистро, чтобы впустить немного свежего воздуха, но ветер уже стал прохладным, и Эмиль недовольно огляделся в поисках источника внезапного сквозняка.
– Хочешь, чтобы я пневмонию подхватил?
– Извини. Мне просто нужно было глотнуть свежего воздуха. Я закрою через минуту.
Было уже почти три часа. Тарелки опустели; большинство гостей разошлись. До меня дошло, что при появлении Эмиля другие часто уходят, хотя его дружба с Луи означает, что в целом его терпят. Он молча съел основное блюдо и отодвинул тарелку, ожидая, когда я подам десерт. Ни комментария, ни хотя бы улыбки. Кроме него, в зале оставалось всего несколько человек, попивающих горячий шоколад. Я налила чашечку Эмилю, который при Луи притворяется, будто терпеть не может шоколад, и все еще верит, что я не замечаю его пристрастия к сладкому.
– У шоколада другой вкус. Вчера мне понравилось больше.
– Сегодня я добавила кокосовое молоко. Возможно, ты чувствуешь его вкус.
Он пожал плечами.
– Возможно.
Он взял наветт.
– Сама печешь?
– Да.
– Кхм.
У них с Луи была схожая манера поведения, как будто за много лет они переняли привычки друг друга. Но, в отличие от Луи, Эмиль не переменил отношения ко мне. Он по-прежнему насторожен и подозрителен, как будто со мной что-то не так; как будто я здесь ненадолго; вот-вот подведу. Он смотрел на меня, сощурившись, его цвета были тусклыми и в то же время раскаленными. Он достал из кармана пачку Gitane без фильтра. Большинство завсегдатаев бистро постепенно перестали курить рядом со мной, но Эмиль – исключение; и резкая вонь крепкого табака застряла у меня в горле, будто рыбья кость. Наверное, он заметил, как я вздрогнула, потому что его губы растянулись в усмешке.
– Что-то не так, мадемуазель?
Я покачала головой.
– Вот пепельница.
– Отлично, – он снова усмехнулся. – И налей мне еще шоколада.
Травы от душевной маяты. Но щепотки специй недостаточно, чтобы успокоить Эмиля. В нем горит неугасимая злость, которую я заметила еще в тот первый июльский день, когда спустилась к завтраку. Злость… или ненависть. Но к кому?
Я попыталась разглядеть ответ в струйке дыма над его сигаретой, но увидела только лицо женщины в ярком шелковом платке, которая сидела за стойкой и с любопытством наблюдала за мной.
– Шоколад! Можно и мне чашечку?
Она не принадлежала к числу наших завсегдатаев. По правде говоря, я только сейчас ее заметила. Местные жители одеваются тускло; носят выцветшие черные и коричневые береты; парусиновые брюки; темные пальто. На этой женщине было лоскутное пальто; ее смуглое лицо напоминало спелый нектарин, в глазах горел озорной огонек.
– Мы знакомы?
Женщина улыбнулась. Я присмотрелась и с удивлением узнала в ней старуху с Рю-дю-Панье, которую в последний раз видела в La Bonne Mère в день, когда готовила буйабес. Без соломенной шляпы и корзины она выглядит намного моложе – скорее лет на шестьдесят, чем на восемьдесят. От ее веселой и ясной улыбки разбегаются тонкие морщинки.
Я налила ей шоколад. Она пила его медленно и задумчиво.
– Я чувствую океан, – сказала она. – Кокосовые пальмы на скалистом берегу. Песок крупный и почти черный; воздух пахнет франжипани. С помощью вкусов легко перенестись в другое место. А может, и еще что-нибудь наколдовать.
Она улыбнулась.
– Хорошо выглядишь, Вианн. Лучше, чем при нашей первой встрече. Беременность тебе к лицу. И шоколад тоже.
Я взглянула на Эмиля. Похоже, он не замечал женщину у себя за спиной. Дымок от его сигареты распустился цветком.
Женщина снова улыбнулась мне. Мы словно были наедине.
– Ты все же присвоила это имя. Название деревни на Баизе. Имена тоже обладают волшебной силой… и властью.
– А вас как зовут? – спросила я.
Она снова улыбнулась.
– Хочешь получить власть надо мной? Можешь называть меня Хамсин. Это одно из множества имен, которые я носила, и оно мне нравится.
– Откуда вы так много знаете обо мне?
У меня начинала кружиться голова, от дыма сигареты Эмиля в желудке словно подбрасывали блин на сковородке.
Женщина с сочувствием взглянула на меня.
– Попробуй понюхать шоколад, – посоветовала она. – Его запах усмиряет тошноту.
Я поднесла к носу кофейник с шоколадом и вдохнула. Запах был насыщенным, теплым и приятным; спокойным, как ровное шоссе.
– Выпей немного. Ребенку тоже полезно.
Я осознала, что голодна, и налила себе шоколаду. Она оказалась права; мне полегчало. Я чувствовала, что Анук трепещет, как мотылек; сигаретная вонь ослабла. Женщина допила свой шоколад и поставила чашку на стойку. Она достала из кармана плоский пакет, завернутый в папиросную бумагу, и протянула его мне.
– Она бы хотела, чтобы это было у тебя, – сказала она. – Возможно, это тебе поможет.
Я взглянула на сверток. Он был похож на книгу. Я начала было спрашивать, кого она имеет в виду, кто она такая, но пока я подбирала слова, женщина с Рю-дю-Панье исчезла, проскользнула в открытую дверь, едва касаясь земли, словно лист, подхваченный ветром, и затворила ее за собой.
– Другое дело, – сказал Эмиль, туша окурок. – Некоторые хотят, чтобы мы все замерзли насмерть.
Я посмотрела на него.
– Кто это был? – спросила я.
Он налил себе еще чашку шоколада из кофейника.
– Кто?
– Женщина за стойкой.
Я попыталась описать ее.
– Седые волосы. Платок. Лоскутное пальто. Она только что сидела вот здесь.
Эмиль озадаченно посмотрел на меня.
– Я не видел никакой женщины. Может, тебе померещилось?
14
20 сентября 1993 года
Подарок старухи и впрямь оказался книгой в переплете из выцветшего атласа. На обложке было напечатано: «Мой первый альбом». Листая его, я увидела, что каждая страница предназначалась для вехи в развитии ребенка. Заголовки наподобие «Мой день рождения!», «Мои крестные!», «Моя первая улыбка!» перемежались с напечатанными рамками для фотографий. Но фотография была всего одна, под заголовком «Мои родители»: черно-белая фотография Марго и Луи, стоящих рука в руке перед, по всей видимости, деревенской церковью. Дул ветер, в воздухе порхали конфетти, волосы Марго выбились из-под фаты и наполовину закрыли ее смеющееся лицо. Она выглядела такой молодой, такой счастливой! Но Луи я узнала с трудом, настолько он отличался от знакомого мне Луи. Годы не пощадили мужчину с черно-белого снимка; горе, утрата и одиночество оставили следы на его лице. Под фотографией почерком Марго были написаны дата, 19 июля 1959 года, и рецепт croquembouche – свадебного торта в виде пирамиды профитролей, скрепленных карамелью. «Сколько надежд в этой фотографии! – подумала я. – Сколько надежд в этом рецепте! Что стало с этой девушкой? Что стало с этими людьми?»
Остальные страницы были заполнены почерком Марго. В основном рецепты, чары и убористые дневниковые
