врезались в его плоть. Кровь бежала по его руке ручейками и капала на сиденье. Хосе другой своей рукой ухватил паукообразное существо за туловище, и хотя боль была невыносимой, он увидел и почувствовал, как рвется его кожа, когда он вырвал из нее эту хищную тварь и отвел руку подальше от своего тела так, чтобы раскачивающаяся голова или вихляющие ноги не прикоснулись к нему.
Существо напоминало одного из паукообразных, которые вылезли из коровы Джо Портиса, только этот не растворился, оказавшись на воздухе. И существо в его руке было очень даже живо, когда он со всей силы ударил его о приборный щиток, а потом еще и еще, пока оно не перестало шевелиться, а две его ноги не отломились. Он хотел было открыть дверь или окно, чтобы выбросить его, но побоялся впустить кого-то другого, а потому уронил паука на пол и со смачным хрустом раздавил его на грязном коврике каблуком своего ботинка.
Тяжело дыша, Хосе посмотрел на раздавленное тело, размышляя, не возникло ли оно из одного из взятых им образцов. Может быть, часть слизи вытекла на пол и из нее образовалось вот это.
Он этого не знал, и его это не интересовало. Неделю назад он был успешным, счастливым и вполне довольным. Теперь он был помят, в крови и спасался бегством. Бог наказывал Магдалену, и он не собирался здесь задерживаться, чтобы увидеть, чем все закончится.
Проверив переднее сиденье и пол, чтобы убедиться, что его не ждут другие подобные сюрпризы, Хосе достал ключи, завел движок и уехал. Оказавшись за пределами городка, он остановил машину, открыл водительскую дверь и носком туфли выкинул с пола то, что осталось от паукообразной нечисти.
Потом он захлопнул дверь, включил первую передачу и поехал по грунтовке через пустыню и, увидев Магдалену в зеркало заднего вида, помолился о том, чтобы ничто больше не напало на него.
Глава 12
Отец Рамос двенадцатый день подряд просыпался с головной болью. Кошмар не стирался из его памяти. Он медленно открыл глаза и собрался с духом. Как и всегда, боль в его висках была настолько сильна, что он с трудом мог пошевелить головой. Он лежал на подушке неподвижно и молился, прося Господа даровать ему облегчение; отец Рамос не пытался сесть и сложить руки в молитвенном жесте.
Мучительная боль пронзила виски, невыносимой тяжестью обрушившись на затылок.
Ему хотелось закричать, но он боятся сделать это, потому что знал: Бог наблюдает за ним и он должен выдержать наказание.
Отец Рамос вспомнил сон, самый страшный сон в своей жизни, в нем не было ничего фантастического, он изображал обыденную реальность. В этом сне Камерон Холт, который не был католиком – он даже верующим не был, насколько знал отец Рамос, – пришел на исповедь. Но в исповедальне он, вместо признания своих грехов, со смехом стащил с себя штаны и опорожнил кишечник. Прежде чем отец Рамос успел его остановить, Холт вытащил нож и вонзил себе в живот. Он явно собирался совершить самоубийство, но не представлял, что ему предстоит вынести. Пронзительные крики боли эхом отражались от стен церкви, пока отец Рамос выбирался из кабинки и отчаянно пытался открыть дверцу со стороны Холта. Но Холт каким-то образом застопорил ее, отцу Рамосу понадобилась вся его сила, чтобы ее выломать. Холт продолжал протяжно выть нечеловеческим голосом. Упав на пол исповедальни, где с трудом хватало места для такого крупного мужчины, как Холт, он зашелся в конвульсиях – его конечности дергались, словно у акробата, засунутого в маленький ящик. Повсюду были кровь и экскременты, и Камерон Холт, издав последний крик, который чуть не разорвал отцу Рамосу барабанные перепонки, затих. Священнику удалось вытащить его из исповедальни, но он сразу понял, что Холту уже не помочь. Ранчеро не только вонзил нож в свой живот, он и повернул его, через дыру в брюшной полости наружу вываливались окровавленные кишки. Холт открыл глаза еще на один миг посмотрел в глаза священника.
– Ты меня убил, – сказал он и умер.
Сон этот все еще не давал отцу Рамосу покоя, он старался не думать о нем, медленно поднялся и сел на край кровати, спустив сначала одну, а затем и другую ногу, и, стараясь не замечать боли, встал. Движения давались ему с трудом, он с каждым шагом морщился, и, хотя по пути на кухню боль в его голове немного ослабла, она все еще мучила его. Отец Рамос подумал, не обратиться ли ему к доктору.
Может, у него опухоль.
Но на самом деле он так не думал, ведь не думал же?
Нет.
Головные боли у него появились после той ночи, что пугало его еще сильнее, чем опухоль мозга, потому что на кону была его душа.
Аппетит у него пропал, что случалось с отцом Рамосом крайне редко, и на завтрак он выпил лишь небольшой стакан апельсинового сока, которым запил ибупрофен в надежде, что тот снимет головную боль. Он сел, закрыл глаза, боль медленно сошла на нет, уступив место тупой пульсации, и в конечном счете святой отец почувствовал в себе силы выйти на улицу, приготовиться к дневной мессе и надеть рясу. Обычно, если это был не праздничный день вроде Рождества или Пасхи, на службу являлась треть его прихожан, хотя остальные могли заглянуть на исповедь в другой день, чтобы искупить вину прогула. В прошлое воскресенье скамьи в церкви были фактически пусты, пришли только три семьи, обновив рекорд малой посещаемости. И объяснялось это тем, что случилось на Новый год, он это знал, и сегодня ожидал того же, но когда он вышел в неф из ризницы…
Церковь была полна.
…Отец Рамос уставился на прихожан – удивлению его не было конца. Прежде в церкви никогда не было столько людей. Все места были заняты, некоторых прихожан он даже не знал, и впервые задался вопросом, а не было ли случившееся окольным способом увеличения Господом Его паствы здесь, в Магдалене.
Эта мысль придала ему уверенности. Он вел мессу решительно, голос его звучал твердо, и прихожане были внимательны, как никогда, и все они в полном составе причастились.
И все это благодаря тому, что случилось в предновогодний вечер.
И разве это могло быть чем-то иным, кроме замаскированной благодати.
Так он и решил.
И теперь изо всех сил старался поверить сам себе.
* * *
После того как служба закончилась и прихожане разошлись по домам, отец Рамос снял рясу
