Это ужасно отвлекает, Петер. Из-за нее мы теряем время.
— Неуместную глупость? Что ты имеешь в виду?
— Ну вот знал ли ты, например, что средний возраст актрис, играющих главные роли в Голливуде, вырос на девять лет с 1920 года по сегодняшний день?
— Не могу сказать, что я знал об этом, нет.
— Вот как! А то, что Моцарт три года держал скворца, потому что тот научился насвистывать одну из его мелодий, ты знал?
— Да, это я знал.
Она покачала головой, отчего ее подбородки снова затряслись: — Петер! Одно дело, что наш босс увлекается музыкой, и совсем другое — о чем думает какая-то заштатная стажерка посреди моих инструктажей. — Ее лицо сделалось на удивление суровым. — Например, эта девица Ландсаат сегодня заметила, что США и Россия набирают кандидатов на важные посты в крупных международных организациях исключительно тогда, когда у них есть на этих кандидатов какой-нибудь компромат.
— Интересная точка зрения. Наверняка верная. Так ими, пожалуй, легче управлять.
— Возможно. Но знаешь что? Когда мы при этом обсуждаем такое дело, как «Вурман Электрикс», трудно понять, какое отношение к этому имеет прошлое Курта Вальдхайма.
— Несомненно. Что же навело ее на эту мысль?
— Ой, какая-то ерунда о том, что раз уж всем известно, что «Вурман Электрикс» нанимает кучу суринамцев без вида на жительство, зачем тогда возиться со всеми этими кабелями, патентами и прочим. И затем эта девица, господи прости, предложила: раз американцы и русские находят способ держать своих дипломатов на крючке, мы тоже могли бы немного прижать конкурентов нашего клиента.
— Суринамцы без вида на жительство в «Вурман Электрикс»! Мы об этом знали?
— Мы не можем этого доказать, так что какой от этого толк?
— А Никки Ландсаат может это доказать?
— Понятия не имею. Но честно говоря, Петер, она выдает столько бредовых идей, что у меня голова идет кругом. — Ее подбородки снова затряслись. — Если нам придется совмещать деловые стандарты, к которым мы пытаемся приучить наших сотрудников, с тем, что творится в странно устроенной черепной коробке Никки Ландсаат, то я, честно говоря, предпочту попытаться решить задачу о квадратуре круга. Только за эту неделю она не менее пяти раз пыталась решить стандартные задачи с помощью шантажа. — Она глубоко вздохнула. — Дай ей волю, она за неделю втянет нас в такие неприятности, что не расхлебаешь. Она нам просто не подходит.
— Разве не ты сама когда-то предложила шантажировать одного из наших собственных клиентов?
— Они хотели лишить нас гонорара!
— Но ты ведь предложила это, верно, Магда? Нашего собственного клиента! Как-никак, это слегка выходит за рамки нашей обычной практики, не так ли? — Она сморщила нос: — Это было десять лет назад, Петер.
— Понятно, что Никки Ландсаат должна соблюдать наши правила, но постарайся все же дать ей шанс.
— Слочно с этой мартышкой.
— Мартышкой? Что ты имеешь в виду? — Он представил себе молодую женщину, почувствовав, как лицо обдало жаром.
— Ой, Петер. Только не говори мне, что ты хочешь взять эту косоглазую корову в штат. Она сюда совершенно не вписывается.
— Ты намекаешь на ее этническое происхождение? — В нем поднялась волна возмущения. С ним такое случалось редко. Крайне редко.
Магда заметила это и пожалела о своих словах на секунду позже, чем следовало. Она холодно откинулась на спинку стула.
— Вовсе нет. — Ее пальцы затеребили оборки. — Но она здесь не пользуется популярностью. Оба Ринуса терпеть ее не могут.
— Еще бы, черт возьми.
Телефонный звонок спас ее, и она встала в то же мгновение, когда он взял трубку. Лишь единицы могли заставить Линду Якобс переключить звонок в его кабинет во время совещания.
На другом конце провода стояла абсолютная тишина.
— Мари! — машинально произнес он, подождав, пока Магда не выйдет в приемную. — Мари, пожалуйста, скажи что-нибудь.
Ее тихие всхлипывания донеслись из трубки. Он дал ей столько времени, сколько было нужно.
— Почему ты не разбудил меня сегодня утром? — пролепетала она.
— Я уехал уже в пять часов, Мари. У меня сейчас очень много дел.
— А вчера вечером?
— У тебя было темно. И было уже поздно.
В трубке снова воцарилась тишина. Молчание — защита от внезапной истерики.
— Разве госпожи Йонк нет с тобой, Мари?
— Да нет, здесь она, — ответила Мари севшим голосом.
— Попроси ее остаться, пока я не вернусь.
— Но она не останется.
— А ты просто попроси.
Ее дыхание стало более ровным. — Я так больше не могу.
— Перестань нести чепуху! Я постараюсь вернуться домой до наступления вечера, Мари.
— И никакой психотерапии… — Слова резали слух. — Оставьте меня наконец в покое, черт побери!
Послышалось несколько прерывистых вздохов. Но вскоре ее душевное состояние изменится — Петер это знал. На смену придет легкая, порхающая эйфория. Нужно лишь подождать, не произнося ни слова, и она снова соберется с силами.
Таков уж этот склероз.
Она спокойно дышала на другом конце провода — этой спасительной нити, которая вот уже почти десять лет служила ее единственной прочной связью с теми, кого она с легкой горечью называла «ближними».
Ее смех, когда он наконец раздался, был легким и хрустальным.
— Ну да. — Она попыталась сдержать веселье. — Я ведь прекрасно знаю, что психолог — это лучше, чем ничего. — Смех стал громче. — Я звоню, и он приходит! Маленький бонус от склероза. Никаких хлопот для того, кто умеет достаточно долго сидеть смирно.
— Успокойся, Мари, госпожа Йонк может почитать тебе вслух, тебе не нужно быть одной.
Она снова рассмеялась — фыркающий, насмешливый выпад в адрес драматического таланта ни в чем не повинной домработницы. Мари тен Хаген в этой жизни привыкла к более изысканным вещам.
Теперь, когда время шло своим безжалостным ходом, Петеру становилось все яснее: решение тяжелых проблем Мари, возможно, в конечном итоге придется искать в той серой зоне, которую практиковали некоторые милосердные врачи, но которая все еще не была общепринятой.
Петер отогнал эту мысль. Он и раньше так поступал.
— У нас уговор, Петер, помни об этом, — раздалось в трубке, словно она прочитала его мысли. Голос ее звучал настолько твердо, что Петер похолодел. — Когда придет время, ты обязан его выполнить.
По дороге домой
