с детства жарила их вместе с отцом.
Это воспоминание здесь, яркое, как вспышка. Папа и его обожаемые громадные стейки.
— Что ж. Приступим.
Достаёт деревянные шпажки и принимается резать филе индейки ровными кусочками.
Мою помидоры горячей водой. Нет ничего тоскливее ледяного томатного салата.
Эрик мурлычет под нос мелодию — узнаю не сразу. Пожалуй, «Strangers in the Night», если как следует включить воображение.
Тихонько подпеваю и вынимаю нож из деревянной подставки. Давить почти не приходится — лезвие проходит сквозь мякоть как сквозь масло. Идеальные кружки, каждый в полсантиметра. Алые, сочные.
Something in your eyes was so inviting, something in your smile was so exciting, something in my heart told me I must have you… (Что-то в твоих глазах было таким притягательным, что-то в твоей улыбке было таким волнующим, что-то в моем сердце подсказывало мне, что я должен заполучить тебя…)
Всё выходит само собой — легко, радостно. За считаные минуты пять помидоров нарезаны и уложены в салатницу; нежная мякоть с семечками ни разу не соскользнула с края.
Оливковое масло и белый бальзамик наготове, но… Лук. Не хватает лука. Хоть бы одна луковица осталась в холодильнике — одной хватит. Нужно просто сходить, но я не в силах оторвать взгляд от помидоров. От этого алого.
Мне так легко внутри. Хочется мурлыкать, петь, едва ли не пуститься в пляс. Тяжесть последних дней испарилась без следа. Никаких тревог. Никаких мыслей.
И вдруг — серебристая дуга, прекрасная, как выгнутая молния, метнувшаяся ввысь. Её создала я — одним текучим движением.
Пауза длиной в полвдоха.
А потом — падение. Стремительное, неумолимое. Я — сокол в пике, и цель моя ясна, и я не промахнусь. Ни за что. Ни за какую цену.
Вот оно — место на спине, чуть левее позвоночника, под лопаткой. Наконец.
Время замирает. Вижу, как нож устремляется вниз, — и ощущаю разом ликование, какого не испытывала почти никогда, и ужас, от которого меркнет разум.
Что-то во мне пытается остановить руку. Но всё остальное сильнее. Всё остальное жаждет видеть, как лезвие входит в спину Эрика. Не один раз — снова, снова и снова.
В этот миг он поворачивает голову. Глаза распахиваются, тело уходит в сторону — вскинутое предплечье перехватывает удар.
Красное. Блестящее, текучее красное.
Секунду, другую заворожённо гляжу на пятно, расплывающееся по рукаву рубашки. Лишь потом до меня доходит, что произошло.
Что я натворила. Нет. Пожалуйста, нет…
Кричу я — не он. Нож вываливается из пальцев на столешницу. Тот самый, что являлся мне в мыслях днями напролёт, — и которым я только что ударила Эрика. Вот так. Безо всякой причины.
— Боже… Прости. Прости!
Шаг к нему — он отшатывается. В его глазах то, чего я не видела в них ни разу: ужас непонимания и разочарование, от которого что-то рвётся у меня внутри.
Потом, в считаные секунды, всё гаснет. Сменяется чем-то иным. Пытаюсь приблизиться снова.
— Стой где стоишь.
Голос, минуту назад полный нежности, — чистый лёд. Неудивительно. Понимаю. Но…
Первое, что попадается под руку, — нераспечатанный рулон бумажных полотенец. Тянусь прижать к ране — Эрик рявкает:
— Я сказал — стой! Ещё шаг — и я не отвечаю за себя.
Кровь пропитала рукав насквозь, каплет на пол. Он прижимает ладонь к порезу, который, кажется, только сейчас чувствует по-настоящему.
— Прости…
Повторяю это слово и ненавижу себя за то, что вдобавок начинаю рыдать. За то, что не могу выдавить ничего другого. Будто извинением можно загладить содеянное. Будто содеянное вообще возможно загладить.
Не понимаю. Не понимаю себя. Не было ведь причины — всё было так хорошо…
— Ты безумна.
Качает головой — медленно, при каждом слове.
— Безумна и опасна. Не подходи.
К ледяному тону примешалось кое-что ещё. Отвращение?
Поняла бы. Ещё как. Но если скажу то, что рвётся с языка, — что не имею ни малейшего понятия, зачем это сделала, потому что как раз начинала в него влюбляться, — будет только хуже.
Безумна. И опасна.
Он прав. Теперь окончательно: мне нужно в клинику. Немедленно.
Но прежде ему нужна помощь.
— Принесу аптечку. Надо остановить кровь…
— Нам больше ничего не надо.
Не сводит с меня глаз.
— Ты целилась между рёбер. Так? Не обернись я — был бы мёртв. Ты бы хладнокровно меня зарезала.
Всё, что он говорит, — правда. Неоспоримая. Безнадёжная. Он вправе её знать.
Киваю.
— Зачем, Джо?
Впервые замечаю в его взгляде горе. Не злость — горе. По тому, что, может быть, когда-то между нами было, пусть я и не помню. По тому, что ещё могло бы случиться.
— Не знаю.
Рыдания глотают слова.
— Правда не знаю. Это просто произошло. Сама едва заметила — и понимаю, как это звучит. Для меня тоже. Но так и было. Словно наблюдала за собой со стороны. Не хотела причинить тебе зла — и чуть не убила. Ты прав. Я сумасшедшая.
Не возражает. Но и не подхватывает.
Всё его внимание — на руке. Кровотечение ослабло, но не остановилось.
Робко показываю на рулон бумажных полотенец, потом прохожу мимо него в прихожую и поднимаюсь по лестнице. Колени ходят ходуном — едва одолеваю ступени.
В ванной взгляд сразу натыкается на газовую колонку — обшивка так и не закреплена. Это тоже я. Должна быть я — если в последних днях вообще есть хоть крупица логики.
Если бы он не обернулся…
Сидела бы сейчас над его телом. В куда большей луже крови, со слипшимся ножом в руке. Не понимая ничего.
От одной мысли перехватывает дыхание. Сползаю на кафельный пол и жду, пока чёрные мушки перед глазами медленно рассеются.
На волосок. На самый тонкий волосок.
Непослушными пальцами достаю аптечку из шкафчика. Спрей для дезинфекции. Стерильные тампоны. Несу вниз.
Эрик на барном стуле — рубашку снял, прижимает к предплечью. Лицо серое.
Ставлю аптечку на стойку, тянусь к ране. Качает головой.
— Даже не вздумай.
— Ты не справишься один.
— Справлюсь.
Кивком велит отойти. Принимается промывать порез.
Глубокая рваная рана, кровь всё ещё сочится. Нужно зашивать.
Кое-как накладывает марлевую салфетку, пытается обмотать предплечье эластичным бинтом. Одной рукой — безнадёжно. Бинт соскальзывает раз, другой.
— Дай помогу. Пожалуйста.
Молчание.
Подхожу, молча забираю бинт. На этот раз уступает. Придерживает салфетку, пока закрепляю повязку.
— Давай отвезу в больницу.
Короткий смешок — невесёлый, почти злой.
— Исключено.
