— Великий путешественник. Это могло бы ограничить расследование определенными профессиями — например, коммивояжера или водителя. Но при этом расширяется площадь действия. И, как следствие, потенциальное число жертв… Это объясняет «двигаться, чтобы не умереть». Чтобы не возбудить подозрения — если чересчур много жертв на определенной территории. Даже без точных данных о личности портрет вырисовывается.
Локти на столе, ладони сложены, пальцы касаются кончика носа, еще не зажившего, взгляд устремлен вперед. Стейнер говорит так, будто он один. Кажется, он не ждет от Сюзанны реакции.
— Существует другое объяснение выбора псевдонима Анаконда. Библия. Толкование психопата. Данте, во всяком случае, ее читал. Его мать нам сказала. Тогда откуда эта ерунда? От Данте? Или от анаконды? Доктор, мне надоели ваши психи.
— Мои психи?
Он не отвечает, продолжает свои рассуждения:
— Великий путешественник, который жаждет женщин, потому что первая среди них увлекла свое потомство за собой в ад, где он живет сегодня. На самом деле, если я правильно запомнил урок, — говорит он, глядя на Сюзанну, — его мать заставила его жить в аду в детстве. И «столько Ев» может означать, что было уже много жертв… Что вы об этом скажете?
— Что вы быстро продвигаетесь.
— Затем одни загадки. Ноев ковчег. Зверинец? Странствующий зоопарк? Цирк? Совпадает с цирком, где он научился жонглировать. Сильвиан Боар говорила. «Праздник», привлекающий потенциальных жертв.
Она соглашается.
— Череда — с этим хуже.
Он закуривает.
— Вам не мешает дым? — спрашивает он, бросая спичку в пепельницу.
Она машинально улыбается. Такой ответ его устраивает.
— Я никогда не пробовал бросить. И без сомнения, никогда не буду пытаться. Прежде я занимался спортом. Теперь совсем не занимаюсь. Изнутри мои легкие, должно быть, похожи на угольную котельную. Наверное, это и заставит меня покинуть сей мир… Бурбона, доктор?
— С удовольствием.
Он берет бутылку и наполняет два стакана. Сюзанна наклоняется, чтобы взять свой, и салютует стаканом Стейнеру. Янтарная жидкость приводит ее в чувство.
— Со времен Иеронима Босха безумие — символ невыразимого знания, ощущения неминуемого конца человека.
— И что же?
— Это соответствует болезни вашего пациента. Того, что он увидел в компании с тем, другим, недостаточно, чтобы все объяснить. Он должен был видеть то, что символизирует конец света. Вы так не думаете?
Она улыбается:
— Послушайте, я правда не понимаю, к чему вы клоните. Вы считаете, час пришел? Настало время…
— Этому всегда время. Я недавно перечитал Евангелие. Христос имел дело с безумцами, — говорит Стейнер, хватая книгу со стола. — Смотрите, у Марка, глава 3, стих 11 и 12. «И духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий. Но Он строго запрещал им, чтобы не делали Его известным». То же самое у Матфея — глава 8, стих 28 и 32, история двух одержимых бесами, которых он посылает в стадо свиней, низвергнутых в море. И еще у Марка, глава 5, стихи с 1 по 13, человек одержимый, которого никто не может обуздать. «Ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни». Это напоминает мне вашего пациента.
— У вас любопытный способ вести расследование.
— Христос заставил их молчать. С тех пор их запирают в сумасшедший дом.
— Многие предпочитают знать, что Данте в Анри-Колин, а не на свободе.
— У арабов меджнун, блаженный, имеет право говорить. Его слушают, потому что в него вселился дух. Никогда не знаешь…
Она смотрит на него и спрашивает себя, с кем имеет дело. Она лечит эти болезни новейшими средствами, созданными в лабораториях благодаря многолетним наблюдениям, а он философствует о безумии.
— Не очень правильно заставлять умалишенных молчать. Они ведь что-то знают. Они видят то, чего нам видеть не дано, — нам, нормальным людям.
— Раз это длится две тысячи лет, не о чем беспокоиться, — раздраженно отвечает она.
— Знаете, что нужно делать? Нужно лечь спать. Во всяком случае, это я себе говорю, — добавляет он, опустошая стакан. — Завтра все прояснится. И я больше не буду философствовать. Перевернем все вверх дном. Изучим все следы. Поймаем эту вашу рептилию.
Она идет к окну, смотрит вниз на Сену, по которой речные трамвайчики плывут навстречу друг другу, прожекторами обшаривая берега.
— Вам и карты в руки.
— Остается только зарезервировать лучшие места среди душевнобольных.
Она, смеясь, пожимает плечами.
— Вообще-то я это сказал потому, что вам удалось его разговорить, вашего Данте.
«Лагуна» темно-синего цвета едет между Лувром и магазинами улицы Риволи. Оставив справа Государственный Совет и Пале-Рояль, он останавливается на светофоре у касс. У него душа не лежала продолжать этот разговор. Он сослался на усталость, чтобы остаться одному.
Аркады кишат туристами, и сувенирные лавочки освещены. Он едет не совсем обычным маршрутом домой в XIV округ, за Монпарнас. Обычно с набережной Орфевр он минует левый берег Сены, потом на улицу Ренн или Сен-Жак, потом до конца бульвара л'Опиталь и сворачивает направо к Денфер-Рошро.
Улица Риволи меняет течение его мыслей.
Серийный убийца-психопат. Это точно. Свирепствующий на территории Франции по крайней мере пятнадцать лет. Сколько жертв? Сколько новых карточек в картотеке исчезновений? Одна в год? Больше? Голос Данте леденил кровь. Стейнер не показал виду Сюзанне, но продолжал об этом думать.
А слова, которые Данте нашел, чтобы описать своего врага… Он сказал по-своему неплохо. Без сомнения, достаточно, чтобы его поняли.
Не без интуиции.
Добрый малый, сам того не зная, пятнадцать лет назад оставил им в подарок живого свидетеля.
Но в его рассуждениях остаются темные места. Ноев ковчег — возможно, только образ, напоминание о спасении от потопа. При помощи движения. В таком случае ориентир — зверинец, ориентир — цирк. И череда. Что он имел в виду?
Несмотря на жару, Стейнер не включает кондиционер. Предпочитает ездить с открытыми окнами. Дышать воздухом улицы, подобно участковому полицейскому, улавливать, что там творится.
Слева сад Тюильри. Обычно это темное пятно в освещенном городе. В этот вечер — сверкание разноцветных огней и музыка. Ярмарочные торговцы заполнили все свободное пространство. Окрестные жители жалуются, но аттракционы полны. Должно быть, Стейнер уже лет тридцать не был на ярмарке. Улица Риволи, торговая площадь. Проходы между прилавками завалены товарами. Это лучше, чем вечер с доктором Ломан. Он пересекает улицу, проходит за ограду и оказывается в толпе. Зазывные крики торговцев в микрофон, скрежет каких-то каруселей, торговцы сладостями.
Старый одинокий дуралей пялится на группу молодых туристов. Он не поднимется ни на одну карусель и даже не станет ничем лакомиться.
В другое время это изобилие позабавило бы его. Но жарко и хочется пить. Любитель Рембо чужой в этом шумном месте. Он думает об этой женщине — сегодня вечером она снова могла бы ему принадлежать. Он угрюмо рассматривает безобразные плюшевые игрушки, которые можно выиграть, стреляя из карабина. Все кричащих цветов, желтые, розовые, голубые. Женщина в черном, в чадре, упражняется в стрельбе под веселыми взглядами мужа и сыновей. Слышен выстрел, лопается шар, пуля ударяет в железную плиту. Он проходит мимо поезда призраков. В десятке метров от него привидения, скелеты, колдуны, оборотни, буквы, истекающие кровью. Типичный аттракцион.
Это лучше, чем сразу возвратиться к себе на улицу Рене Коти, в холостяцкую квартиру, настолько пустую, насколько перегружен его кабинет. Он улыбается, вспоминая, что сказала психиатр про его кабинет, который, как теперь кажется Стейнеру, заполняет пустоту его бытия. В пятьдесят три года, временами уже одышливый; тот, кого считают великим полицейским, думает он, — всего лишь усталый пожилой человек. Со временем комиссар стал работягой. Не более того. И великому полицейскому понадобились интуиция и настойчивость молодой женщины, чтобы его глаза раскрылись. Чтобы обнаружить: на его заповедном поле целых пятнадцать лет совершенно безнаказанно свирепствует убийца. Полиция, несмотря на талантливых сотрудников и огромные возможности, ничего не замечала. Будто дело, которому он посвятил столько лет, было напрасным. А его поэзия — детский садик для того, кто хочет забыть свою беспомощность и малодушие.
Прохожий толкает его. Стейнер отшвыривает его прочь. Прохожий возмущается, но отступает перед злой гримасой и широкими плечами комиссара.
Теперь, когда существование монстра установлено, Стейнер клянется, что схватит его. Пребывая в безвестности, хитрый убийца хорошо устроился, он научился ускользать от всемогущего государства. Но на сей раз это самое государство знает, что его должно искать.
