— Садись писать. Они могут нагрянуть в любой момент. — Он качнул ножом в другой руке, указывая на стол.
Завернувшись в одеяло, Кейти, прихрамывая, подошла к столу и села. Волк встал прямо у неё за спиной.
— У нас больше нет времени на одну историю в ночь. Мне нужно еще три. Сейчас.
— Это слишком много, — возразила Кейти, и её пульс застучал, как клавиши машинки. — Я хочу сделать то, что вы просите, но я не могу, не умею работать в таком темпе.
— Теперь умеешь. Делай их короткими. Очень короткими.
— Но…
— И будь конкретней! — рявкнул он. — Описывай каждый шаг, предельно точно. Чтобы мне не приходилось ничего додумывать.
— Честно, я не думаю, что справлюсь с тремя…
Он мгновенно оказался рядом, приставив нож к её предплечью. Из-под его рукава выглянули татуировки роз с шипами. Аккуратно, едва касаясь, он начал вращать кончик лезвия на её коже, вычерчивая узор сквозь пронзительную боль. Когда он отнял нож, на коже на мгновение проступил красный плющевидный рисунок. Кровь выступила на поверхность, заливая «искусство».
Кейти закусила губу, чтобы не разрыдаться.
Взяв чистое полотенце с радиатора, он обмотал её руку.
— Три истории. Иначе это будет лишь началом.
Она задыхаясь кивнула:
— Я вам верю.
— У тебя время до рассвета, чтобы написать мне три современные сказки Гримм. Каждую готовую страницу просовывай под дверь и стучи, чтобы я знал.
Он вышел, снова заперев её.
Кейти глубоко вздохнула. Ладно. Еще три. Я справлюсь.
Однако мозг словно заклинило. Задача была непосильной.
«Начни с самого первого дела», — всегда говорила Лайла своей команде.
Так я и сделаю. Начну с того, что идет первым.
Шаг за шагом — одна история, одна глава, одна строчка, одно слово.
Осознанное убийство.
Но слова всё не шли. Полотенце пропитывалось кровью. Поморщившись, Кейти осторожно отлепила его, чтобы заменить чистым, и увидела тернистый контур, оставленный лезвием Волка. Она всегда хотела татуировку, но не такую. И уж точно не его.
И тут её осенило. Читатели, интервьюеры и таксисты вечно спрашивают писателей: «Откуда вы берете идеи?», и она обычно отвечала, что они просто заявляются к ней на порог и поселяются в мозгу, пока она не воплотит их в жизнь. Отныне, если она выживет и ей снова зададут этот вопрос, она скажет: «Мои лучшие идеи родились на кончике ножа убийцы».
Её пальцы дрожали, пока она печатала. Не думай о жертвах, просто сделай это.
Ударяя по клавишам, она оставляла чернильные шрамы, клеймя эти страницы навсегда.
Глава 39. Откровение
Лайла сидела на полу в гостиной, прихлебывая кофе из многоразовой кружки; кофе был достаточно крепким, чтобы держать её веки открытыми, как в «Заводном апельсине».
Она сидела в центре круглого красного ковра, словно в крепости, окруженной армадой школьных тетрадей Эллисон. Находиться в кольце слов своей погибшей любви давало чувство защиты, но в то же время причиняло боль, которая буквально вырывала сердце Лайлы из груди.
Она училась в одном классе с Эллисон, но на разные предметы они ходили порознь, поэтому многое в этих записях было для неё в новинку. Эллисон никогда не хвасталась тем, как хорошо ей давались школьные дисциплины. Она редко получала меньше высшего балла, а если и получала, то пересдавала тест или переписывала работу до тех пор, пока не достигала совершенства.
Если Лайле удавалось хоть как-то наскрести на проходной балл, она считала это победой. Эллисон всегда соглашалась с ней и говорила: «Я тоже». Столько времени прошло, а она, оказывается, была еще большей отличницей, чем Лайла себе представляла.
«Еще одна превосходная история», — написала миссис Рейнольдс, учительница английского в десятом классе, добавив смайлик, две галочки и оценку «10/10». К следующей работе Рейнольдс оставила комментарий: «Выдающаяся работа! Возможно, стоит убрать первый абзац и в следующий раз быстрее переходить к ритму». Лайла не была уверена, что сама понимает, что такое «ритм» в тексте, даже имея писательницу в качестве создателя.
«Ты себя недооцениваешь», — всегда говорила ей Эллисон. Но тогда Лайла чувствовала себя лишь теневой стороной улицы по сравнению с сиянием подруги. Может быть, поэтому Эллисон и не раскрывала своих успехов — чтобы Лайла не чувствовала себя еще более никчемной. Впрочем, возможно, именно здесь и кроились подсказки. Тайные секреты, как она узнала от Кейти, всегда указывают на сюжет.
И тут она дошла до последней работы в тетради по английскому. Это было творческое задание на тему «Лучшие друзья». Лайла встала, её ноги дрожали, а сердце никак не могло поймать ровный ритм, пока она читала.
Лайла Эвелин Ронделл — моя самая лучшая подруга. Она самый умный человек из всех, кого я знаю; мама однажды брала меня на выступление Стивена Фрая в Пуле, так вот — Лайла умнее. Не то чтобы она сама об этом знала. Она думает, что интеллект — это только книги, тесты, оценки и задачки, но она способна держать в голове миллион вещей одновременно, а потом связывать их воедино. Моя прабабушка была телефонисткой — той самой «барышней», которая втыкала кабели в гнезда коммутатора. Лайла такая же. Если я ей что-то скажу, она свяжет это с тем, что я говорила три года назад, а потом посмотрит на меня своими огромными глазами, которые будто подключаются напрямую к моим.
Лайла пахнет так, как на вкус ощущается ежевика. Не знаю как и почему, ведь она не пользуется духами, да и ягоды она не ест с тех пор, как однажды они окрасили её губы в фиолетовый, и Саймон Фиггинс смеялся над ней, говоря, что она похожа на труп. Но я не смеялась, и когда Лайла не видела, я ударила Саймона Фиггиса между ног. С тех пор он над ней не смеется.
У неё большое сердце, и внутри него я в безопасности, как в том шалаше, что мы построили в лесу прошлым летом. Мы прислоняли ветки к дереву, чтобы сделать логово, и закрывали дыры прутьями, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Мы пили сок и выдумывали истории, и я спросила её, не хочет ли она сбежать, чтобы никогда не возвращаться домой. Мы бы жили вместе в лесу, в красивом доме. Она рассмеялась, решив, что я шучу.
Лайла заставляет меня смеяться так сильно, что у меня живот сводит. Пару раз я так хохотала, что пукнула, от чего стало еще смешнее. Я никогда не слышала, чтобы пукала Лайла, и от этого мне немного грустно — будто она скрывает от меня свою «пукательную» сторону.
Впрочем, не мне жаловаться. Есть вещи, которыми я не делюсь с Лайлой. Хотела бы, но не могу. Я ни с кем не могу ими поделиться. Если я это сделаю, произойдет что-то плохое — со мной, а что еще хуже, с Лайлой. Он так и сказал. Поэтому я сижу тихо, как тогда, когда мы играли в прятки; втайне я надеялась, что она найдет меня настоящую, спрятанную за той, которую я всем показываю. Единственное, на что я надеюсь — что он никогда не причинит ей вреда. Это единственное, что удерживает меня от побега.
В общем, я заболталась, а вы всегда говорите, миссис Рейнольдс, что у абзацев должны быть форма и тема, переходящие от одного пункта к другому. Поэтому я просто скажу, что без Лайлы у меня не было бы формы. Она — моя вторая половина, свет для моей тьмы. Но я боюсь, что если она увидит меня по-настоящему, то бросит.
Я надеюсь, что когда-нибудь Лайла узнает, как много она для меня значит. Надеюсь, когда-нибудь мы будем жить в том большом доме в Нью-Форесте, с пони у забора и ежевикой в саду. Надеюсь, когда-нибудь мы будем знать друг о друге абсолютно всё и обнаружим, что всё еще можем любить.
Внизу миссис Рейнольдс написала всего два слова: «Зайди ко мне, Эллисон». Ни оценки, ни галочки, ни смайлика.
Сердце Лайлы рассыпалось в щепки. Дата стояла ровно за неделю до исчезновения Эллисон.
