class="p1">«Но я же Николаевна», — чуть не вырвалось у меня.
— После развода Лена совсем свихнулась. Нина призналась мне, что она вбила себе в голову, будто ребенка можно вернуть с того света. Про фей твердила, которые могут вытянуть душу из мира мертвых, а тело… Матери, говорила она, придется пожертвовать, часть себя отдать!
— Нет! — не удержалась я, вспомнив, как выглядела мама.
— Да, — качнула головой соседка. — Однажды Лена пропала. Ушла вечером и не вернулась. Всю ночь Нина ее искала, а та вернулась под утро, да не одна.
Я потеряла дар речи.
— Нина бегала везде, искала, домой заскочила на минутку — дочь там. В кровати лежит. Такая, какой и осталась до конца жизни: сухорукая, без глаза, без уха, немая и…
— Знаю, хватит!
— Лежит в беспамятстве, а рядом — ребенок. Девочка. Примерно годик ей — столько, сколько было погибшей. И выглядит точно так, один в один, только словно бы поблекшая, выцветшая копия. Бледненькая, тощенькая. — Елизавета Ивановна посмотрела на меня. — Так ты и появилась. Непонятно, откуда. Лена кое-как накарябала записку, что это Танечка, дочка, ее надо беречь, первые годы жизни самые опасные.
Вот почему бабушка сказала, что мать меня защищает!
— Нина как-то выправила ребенку документы, она, говорю же, с большими связями была. Квартиру, которую молодым купила, продала, стала с дочерью и внучкой жить в этом доме. Узнавала потихоньку, не пропадал ли у кого ребенок, хотя уверена была: нет. И похожа ты была на покойную малышку, и… И уверена была Нина, что вовсе ты не человечье дитя! Тяжело ей было. Люди, конечно, ничего наверняка знать не могли, официальная версия — удочерили девочку. Но догадки были, слухи ходили по городу, многие боялись. Потому и в школу тебя не отдавали, и… — Соседка махнула рукой. — Сама знаешь.
— Бабушка меня ненавидела, — прошептала я.
— Она дочь свою единственную любила — вот что! Ради нее на всё была готова. Даже терпеть в доме существо, которое боялась. Дверь в свою комнату запирала, смотреть не могла на мерзкую копию любимой покойной внучки.
— Поэтому и отослала меня подальше, как только мама умерла, — горько проговорила я, — и не навестила ни разу.
Соседка вздохнула.
— Потом, к старости, Нина помягчела к тебе. Говорила, не делаешь зла никому, не виновата ты ни в чем. Ведь и не знаешь, как на свет появилась, страдаешь. Дом вот тебе оставила. Человек как человек, говорила, только…
Елизавета Ивановна умолкла и поглядела в окно. Стемнело, и я поняла: ей страшно, неловко оставаться наедине со мной во мраке.
«Человек как человек». Но все равно я не человек на самом-то деле!
А кто тогда?
Соседка встала и пошла к двери. Она выполнила просьбу бабушки, поведала правду. Только не сказала, что мне делать с этим знанием.
Я не стала ее останавливать, пусть идет.
Какая ирония, верно? Я всю жизнь полагала, что моя родня — чудовища, ведьмы или сумасшедшие. А в итоге оказалось, что городское пугало, кошмарный монстр — это я сама.
Я стояла посреди темного дома, в котором выросла, и не могла понять, как жить дальше.
И применимо ли вообще ко мне это слово — жить?
Старуха Семенова
Таня закрыла книгу и потерла глаза. Читать не хотелось, она пробегала взглядом по строчкам, но не понимала смысла, приходилось перечитывать каждый абзац еще и еще. К чему мучиться?
Спать не хотелось тоже, хотя уже глубокая ночь — часы на стене показывали половину второго. Девушка поискала чашку с чаем, вроде бы ставила ее на стол, но чашки не было. Ладно, чай бы все равно уже остыл, если б и был. Таня вздохнула, вытащила из стаканчика карандаш, повертела и поставила на место.
Надо отвлечься, занять себя чем-то, но ничего не приходило на ум. Она нервничала. Ладно, ни к чему подбирать слова, перед собой притворяться — ей было страшно.
Таня впервые осталась на ночное дежурство в этой больнице. И место новое, и сразу ночная смена. Казалось бы, ничего делать особенно и не нужно: следи, чтобы у больных все было в порядке.
Но все было неправильно, а это место попросту жуткое!
Возможно, дело в том, что больница скоро закроется на ремонт, поэтому здесь долечивают и выписывают, а новые пациенты не появляются. На всё отделение лишь шесть человек на больничных койках; длинный гулкий коридор, серые стены, опустевшие палаты — все это производило тягостное впечатление.
Почему нельзя перед ремонтом больных со всей больницы собрать в одном месте, зачем эта разбросанность по отделениям клиники? Но это, конечно, не Таниного ума дело. Ее задача — отдежурить ночь и уйти. Но ночь долгая, а Таня одна, и ей страшно в громадном, почти безлюдном здании.
Еще и эта старуха…
С вечера, когда Таня обошла пациентов, одна женщина взяла ее за руку и сказала:
— Дочка, а Семенову-то не перевели пока?
Таня знала, что Семенова — это старуха из второй палаты. Она лежит там одна, и состояние у нее тяжелое. Непонятно, почему она не в реанимации, скорее всего, потому что сама дышит, без аппаратуры. Семенова не поднимается с кровати, не говорит, даже как будто и не слышит, глаза ее закрыты, а рот, наоборот, приоткрыт, и дышит она через эту щель со свистом.
— Нет, пока нет, — ответила Таня.
— Уж больно страшная, — непонятно проговорила женщина.
Ей-то чего беспокоиться? Это же Тане за Семеновой присматривать.
Оставшиеся больные, все как один, тоже интересовались насчет Семеновой: не перевели ли? А один дядька даже спросил, не померла ли она, не избавила ли их всех от своего присутствия?
Таня не понимала, чего они все взъелись на несчастную пожилую женщину. Лежит себе и лежит, никого не трогает. Таня завершила обход и шла к себе на пост, когда та самая женщина, которая первой спросила ее про Семенову, вышла из своей палаты и жестами подозвала девушку.
— Что случилось? — спросила Таня.
— Вижу, ты новенькая у нас, — быстрым шепотом заговорила женщина. У нее были жидкие волосы и водянистые глаза, от нее неприятно пахло, и Таня старалась вдыхать не слишком глубоко. — Никто тебя не предупредил, а я не могу. Грех.
— Что за грех? — не поняла Таня.
— Невинное дитя на такой ужас обрекать — вот что, — сказала женщина, и глаза ее заблестели фанатичным блеском. Или то были слезы?
«Отстань уже от меня», — подумала Таня.
Но женщина, точно сообразив, о чем она думает, крепко схватила медсестру за руку, чтобы та не вырвалась
