продолжаешь существовать.
Сегодня от меня пахнет Рэем — как обычно — а ещё немного вчерашним воском. Голова чешется и я чешу её до тех пор, пока под ногтями не становится красно. Я стряхиваю кровь и кусочки кожи на пол и встаю, чтобы принять таблетки.
Рэй не хочет, чтобы у меня появлялись прыщи или начинались месячные, поэтому заставляет меня каждый день пить средства и от того и от другого. Таблетка от прыщей сушит кожу и из-за неё солнечные лучи оставляют на коже красные пятна. Таблетка, которая предотвращает месячные, делает только это. Хотя в рекламе по телевизору говорят, что она просто делает месячные менее болезненными, у меня их вообще не бывает.
Я не спрашиваю Рэя почему.
Месячные у меня были всего один раз, в конце прошлого года. Рэй так разозлился, что достал нож и заставил меня сесть на стул в углу гостиной. Он долго-долго смотрел на меня, потом привязал меня к стулу и оставил там до тех пор, пока кровотечение не остановилось. Он не разговаривал со мной, даже не смотрел на меня. Еда и вода раз в день, поход в туалет утром и вечером. Один раз я встала и кровь потекла по ноге на ковёр. Его вырвало.
А потом он макнул меня лицо в это.
Когда кровотечение остановилось, он заставил меня отмыть себя, стул и весь ковёр. Потом выбросил стул и принёс мне эти таблетки.
— Мы справимся, — сказал он тогда и взял меня на руки, хотя ноги у меня сводило судорогой от долгого сидения в одной позе. — Ты моя Алиса. Ты моя маленькая девочка. Ты — всё, что мне нужно.
21
Рэй встретил ту Алису, которая была до меня, когда ему было девятнадцать, а ей — восемь.
Он хранит газетные заметки за тот период, про то, как полиция нашла её тело, про похороны и то, что случилось после. Иногда, когда он их перечитывает, то проводит пальцем по её фотографии в статье — чёрно-белому снимку маленькой пропавшей девочки — и плачет.
Он плачет и говорит, что ему очень-очень жаль и спрашивает, прощаю ли я его. Его голова покоится у меня на коленях, горячее дыхание обжигает бёдра.
Я говорю «да» вместо неё. Я говорю «да» и раньше отсчитывала дни до своего пятнадцатилетия, пока он нависал надо мной.
Теперь это время пришло. Вс сроки прошли и я не в силах отделаться от мысли: чего же он ждёт?
22
Сегодня на ток-шоу интересные гости и я сижу и смотрю, как люди плачут и ругаются, обсуждая, кто заделал им ребёнка, почему они влюбляются в своих кузин, а их матери одеваются как шлюхи. Зрители на подобных шоу всегда в восторге, всем так нравится чужое несчастье.
Иногда в передачах показывают женщин постарше с потухшими взглядами и круглыми лицами. Они плачут, рассказывая, как их насиловали в детстве. Они называют своих Рэев по именам, кричат, а ведущий похлопывает их по плечу или быстро обнимает одной рукой и говорит что-то вроде: «Но вы выжили. Вы сильная».
А потом их обязательно спрашивают:
Почему вы никому не сказали?
Почему не попросили о помощи?
Почему не ушли от него?
Почему вы не уважали себя достаточно, чтобы сбежать?
Женщины обычно сникают, сбрасывают с себя оболочку и превращаются в дрожащих живых покойниц — запертых девочек. Некоторые пытаются объяснить, что никто не слушал, что люди не хотят этого замечать и что если ты попробуешь что-то сделать, то сама же и пострадаешь.
Публика всегда освистывает таких, раздаются выкрики: «Ты должна была что-то сделать! Ты должна была сопротивляться! Ты должна была понять, что никто не обладает такой властью. Ты должна была быть сильной. Как ты могла так сглупить».
Женщины кивают и шмыгают носами. Они всё ещё сломлены. Они до сих пор соглашаются со всем, что им говорят. Даже те, которые пытаются объяснить, в конце концов опускают головы и кладут руки на колени.
Маленькие девочки, готовые сказать, что им очень жаль.
Это всегда только наша вина.
23
Дело в том, что такая власть действительно существует и присутствующие на ток-шоу это знают. Именно поэтому они и кричат. Именно поэтому говорят: «Ты должна была что-то сделать».
У них самих тоже есть власть.
Мне бы хотелось посмотреть, что с ними станет, если отнять её. Посмотреть бы, что они тогда сделают.
24
После идут более скучные ток-шоу — про знаменитостей с блестящими зубами и музыкантов, которые клянутся, что их песни идут от сердца. Я смотрю в окно на пустую парковку. Все, кто живёт в комплексе «Тенистые сосны», работают. У всех тяжёлая работа, длинные дни и домой они возвращаются уставшими. За пять лет, что я здесь, только трое людей запомнили моё имя. Двое из них были более молодыми, более мягкими версиями Рэя — яйца, у которых ещё не кончился срок годности. Оба говорили, что я могу приходить к ним «в гости» в любое время.
Третьей была женщина. Старая, сгорбленная, вся в морщинах, передвигалась с тростью. Она сказала, что мне нужно ходить в школу и спросила, какие именно предметы я изучаю, когда я ответила, что отец учит меня на дому. Иногда она ходила под себя и через три месяца после того, как появилась здесь, к ней приехала дочь — нервная и злая — и увезла с собой.
На прощание старуха сказала Рэю, что он — мерзавец. Впрочем, то же самое она говорила почтальону и трём маленьким мальчишкам, игравшим на тротуаре. Её квартиру потом сняла индийская семья: мужчина, женщина и четыре маленькие девочки. Я думала, Рэю могут понравиться эти девочки, но он сказал, что они уродливые, слишком темнокожие и зубы у них плохие.
Иногда я вижу их в коридоре. Они никогда на меня не смотрят. Я вонючая и странная — грязноволосая девчонка, которая не ходит в школу и крадёт объедки, которые люди оставляют на стиральных машинах в подвале.
Они знают, что со мной что-то не так и держатся подальше.
Мне разрешается пообедать и я ем йогурт во время просмотра мыльной оперы, медленно и аккуратно облизывая ложку, делая крошечные глотки. На экране Шторм беспокоится, что влюбилась, а Дессен швыряет стаканы, потому что Эмили разбила ему сердце и сбежала с его братом. Мудрая тётушка Мардж
