Чтобы выйти, она ввела членский номер Овертона, а на другой панели набрала его пароль. Время ожидания составило всего несколько секунд, но они казались невыносимыми. Луна ничем не могла угрожать ей, однако висела над ночным городом, словно яйцо дракона, из которого вылупится страшный зверь и покончит с этим миром.
У гаража снова пришлось вводить пароль и номер; против ожиданий Джейн, дверь поползла наверх, и она увидела «бентли».
Кроны финиковых пальм висели над дорожкой, и в этом туннеле из древесных стволов и листвы она увидела фары машины, приближающейся по встречной полосе. Она приготовилась увеличить скорость, чтобы пойти на таран и прорваться к выходу, если машина встанет поперек обеих полос, но «мазерати» с тонированными стеклами проплыл мимо, и ничего не случилось.
Изнутри на воротах не было клавиатуры. Две тяжелые кованые створки автоматически открылись внутрь при ее приближении, и она оказалась за пределами «объекта».
Она ехала на «бентли» по миру, который был для нее теперь неизмеримо драгоценнее, чем по пути в «Аспасию», по миру, который, возможно, приближался к своему концу под небесным сводом, полным слепых ярких звезд.
16Надо было припарковать «бентли» в другом квартале и пройти мимо дома Овертона по противоположной стороне улицы, провести разведку, прежде чем входить внутрь, проверить, не освободился ли он, не получил ли помощи. Но она въехала прямо в центральный гараж, поставила машину между красным «феррари» и черной «теслой» и с помощью пульта дистанционного управления опустила дверь. На двери между гаражом и домом она набрала код снятия с охраны и вошла внутрь, держа в правой руке пистолет.
Она продрогла до костей после посещения «Аспасии», и обогреватель в машине ничуть не помог. Несмотря на дрожь, в ней кипели эмоции. Негодование, которое всегда контролируется, уступило место бешенству, грозившему выйти за рамки благоразумия и осмотрительности. Она хотела, чтобы виновные заплатили, отдали все, что у них есть, до последнего доллара и последней капли крови, хотела содрать с них самонадеянную гордыню и наглое чувство превосходства. К ее страху теперь примешивался и ужас; она боялась не только за себя и Трэвиса, но и за всех и за всё, что она любила, за друзей и за страну, за будущее свободы, за достоинство человеческого сердца.
Овертон лежал там, где она оставила его, по-прежнему пристегнутый к канализационной трубе и ножке старинной ванны. В течение какого-то времени, пока Джейн отсутствовала, он пытался освободиться. Сильно ободранные голени были покрыты кровью: он пытался отстегнуть надежную кабельную стяжку или отодрать одностороннюю пластиковую застежку, которая могла только затягиваться, но не ослабляться. Или же, ничего не понимая в строительстве и сантехнике, он пытался вырвать стальную трубу из стены, хотя в итоге лишь повредил мраморную облицовку. Вероятно, он изо всех сил пытался подсунуть правое плечо и правое колено под ванну, чтобы приподнять ее и стащить петлю с одной из ножек. Но большая чугунная ванна с эмалевым покрытием весила не менее полутонны, а скорее всего, на двести или триста фунтов больше, и в любом случае трубы канализации и водопровода прочно соединяли ее с полом и стеной. Он только ободрал колено и расцарапал плечо. Мокрые волосы потеряли лоск, тело с ног до головы блестело от пота, трусы от «Дольче и Габбана» потемнели от пота и, вероятно, от чего-то еще. Овертон показал себя никудышным магом – от пут он так и не освободился.
Когда Джейн вошла в ванную, Овертон вздрогнул и посмотрел на нее с таким жалким страхом, что та женщина, которой она была четыре месяца назад, возможно, пожалела бы его. Но она перестала быть той женщиной и, видимо, уже никогда не будет ею. К тому же его лицо исказилось не столько от страха, сколько от испепеляющей ненависти.
Он дернулся, когда она подошла к нему с ножницами. Джейн срезала ленту с его головы, ничуть не думая о том, что попутно причиняет ему боль, и велела языком вытолкнуть кляп изо рта. После нескольких попыток, давясь и задыхаясь, он сделал это.
Перед отъездом она сказала ему, что собирается освободить младшую сестру, и Овертон знал, в каком виде сестра предстанет перед ней – навсегда измененная, не имеющая ни малейшей надежды освободиться. Скорее всего, он думал, что теперь эта женщина убьет его, и смерть будет далеко не легкой.
Глядя на него, она сказала:
– Роскошное местечко.
– Что?
– Роскошное местечко эта «Аспасия».
Овертон ничего не сказал.
– Вы так не считаете? – спросила она.
Он опять промолчал, и Джейн ткнула его носком туфли.
– Да, пожалуй, – сказал он.
– «Пожалуй»? Вы о чем?
– Это роскошное место.
– Очень роскошное, Стерлинг. Просто блеск. Не пожалели денег, чтобы оно выглядело как следует.
Он опять промолчал.
– Что касается охранников, то вы были правы. Они сделали вид, что не видят меня. Как эта штука работает, Стерлинг? Как им удается так хорошо притворяться?
– Я сказал все, что мне известно.
– Вы сказали все, что осмелились сказать. Это не одно и то же.
Он отвернулся.
Джейн больше не стала пинать его и принялась ждать.
Молчание стало для него невыносимым. Не поворачивая головы, он спросил:
– Вы ее нашли?
– Кого?
– Вы знаете кого.
– Похоже, не знаю.
– Почему вы поступаете так со мной?
– Кого я нашла?
– Вы пытаетесь заставить меня сказать это, чтобы потом пристрелить?
– Странные у вас понятия.
– Вы именно это и делаете, – гнул он свое.
– Мне не нужно поводов, чтобы пристрелить вас, Стерлинг. У меня и так хватает оснований для этого.
– Я не имею никакого отношения к «Аспасии».
– Вы – член клуба, Видар, бог среди богов, оставшийся в живых после Рагнарёка.
– И не более того. Только член клуба. Не я создал это место.
– Ну конечно, старая песня: я не строил Освенцим, я только открывал и закрывал двери газовой камеры.
– Идите к черту.
– Уверена, этот маршрут вам хорошо знаком.
– Ты раззолоченная сука.
– Если вы перестанете вести себя как дурак, у вас будет шанс остаться в живых. Неужели дурость стала частью вашего характера и вы не можете отказаться от нее даже ради спасения собственной шкуры?
– Вы хотите моей смерти. Тогда кончайте побыстрее.
Он лежал в собственной крови и собственном поту, и его пробирала дрожь.
– Красивая обнаженная блондинка на столе из нержавеющей стали. Ее задушили. И вероятно, в момент ее смерти один из ваших коллег по клубу достиг высшего наслаждения.
– О черт! – воскликнул он срывающимся голосом. – Черт, черт, черт!
– Я видела, как они готовились засунуть тело несчастной в печь, чтобы и следа не осталось.
Он теперь рыдал, рыдал, жалея себя.
– Сделайте это со мной.
Джейн выдержала еще одну долгую паузу, потом сказала:
– Она не была моей сестрой. У меня нет сестры. Я солгала.
Было почти слышно, как он погружается во внутренний мрак, чтобы ухватиться за почти исчезнувшую надежду.
– Лжецы всегда легко покупаются на чужую ложь, – добавила она.
Он повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах стояли слезы. Рот стал мягким, как у ребенка.
– Прежде чем отправиться за Шеннеком, я должна была понять, что такое «Аспасия».
Из-за слез ей труднее было читать взгляд Овертона, и он, вероятно, понял это, потому что сказал:
– Шеннек? А что Шеннек?
– Видимо, вы бесконечно глупы. Решили, что Джимми нашел у вас только адрес «Аспасии» в Темной сети? Вы – друг Бертольда Шеннека. «Друг» – подходящее слово? Такие люди, как вы и Шеннек, способны на дружбу?
– Мы… у нас общие интересы.
– Да, это ближе к правде. Что-то вроде инстинктивной лояльности, которую питают друг к другу хищники. К тому же вы инвестировали в «Далекие горизонты».
Он закрыл глаза, взвешивая, что для него опаснее: непосредственная угроза или Шеннек.
– Вы обмочились? – спросила она.
