своей выставке…
Линда насторожилась.
— Полицейские ведь не думают, что Мадлен имеет какое-то отношение к убийствам?
Хогарт не ответил.
— Прошу вас, это же смешно. Зачем ей?
— Она хотела убрать все документы, доказывающие, что психически больна и что именно она виновата в вашей аварии, — предположил Хогарт.
Линда покраснела.
— Вы знаете? И историю с…?
— Ножницами?
Она тяжело вздохнула.
— Я надеялась, что это никогда не всплывёт.
— Поэтому вы скрыли, что знали жертв? Чтобы прошлое вашей сестры не вышло наружу?
— Вы не понимаете. Если кто-нибудь снова начнёт ворошить эту старую историю, репутация семьи будет запятнана. И хуже того: если выяснится, что Мадлен больна, её могут отправить в лечебницу.
Невероятно. Неужели эта женщина не понимала, о чём идёт речь?
— Но теперь это уже не просто телесное повреждение ножницами. Речь идёт об убийстве.
— Это смешно! — воскликнула Линда. — Зачем Мадлен кого-то убивать?
— Она убила трёх врачей, которые знали о нападении с ножницами, чтобы скрыть свою болезнь. Потом замела следы и убрала документы, связывавшие вас с жертвами.
Линда рассмеялась.
— Я не криминальный психолог, но предположения у вас довольно шаткие. И почему это должно было случиться именно сейчас?
— Возможно, Фальтль после двух с половиной лет перерыва снова захотел её шантажировать?
Линда выпрямилась в инвалидном кресле.
— Что, простите?
Хогарт помолчал. На заднем плане слышался только мягкий голос Sade.
Он готов был откусить себе язык.
— Альфред Фальтль шантажировал вашего отца, — тихо сказал он.
Линда побледнела. Она поднесла руки ко рту, чтобы сдержать крик.
— Фальтль, хирург? Эта свинья… — выдавила она сквозь пальцы.
Невольно она одной рукой разгладила шерстяной плед, лежавший у неё на коленях, словно хотела согреть бедро.
Она посмотрела на Хогарта.
— Мадлен знала об этом?
Не дожидаясь ответа, она заговорила дальше:
— После смерти родителей она стала единственной наследницей. Наверняка ей попались на глаза отцовские банковские выписки. Но она ни словом об этом не обмолвилась.
Хогарт сглотнул, увидев, как в глазах Линды собираются слёзы. Очевидно, прямо сейчас весь её мир переворачивался вверх дном.
Ему следовало с самого начала держаться от этого дела подальше и никогда не приходить к Линде в академию. Вечно он лезет в чужие дела.
— Как долго продолжался шантаж? — спросила она холодным, отстранённым голосом.
— Семнадцать лет.
— Семнадцать лет, — повторила Линда.
Она тыльной стороной ладони вытерла щёки.
— Я прошу вас оставить меня одну… и коньяк, пожалуйста, заберите с собой.
Когда Хогарт вышел из дома с бутылкой в руке, он несколько мгновений смотрел на луну: та как раз выплыла из-за Дунайской башни и заливала улицу молочным светом. Фонари уже погасли. И всё же он различил двух типов, которые по-прежнему сидели в синей «Тойоте».
Почему ребята из группы наружного наблюдения всегда выбирают такие приметные машины?
Он машинально сунул руку в карман пиджака. Пусто. Разумеется.
Чего бы он только не отдал сейчас за сигарету.
На следующее утро, ровно в восемь, почтальон позвонил в дверь Хогарта, чтобы вручить экспресс-письмо. Увидев эмблему земельного суда рядом с австрийским орлом, Хогарт почувствовал, как желудок сжимается до размеров грецкого ореха.
Ведомственные конверты с окошком, напечатанные на бледно-зелёной бумаге из вторсырья, никогда не сулили ничего хорошего. Венская прокуратура передала заявление Айхингера в суд, и в письме лежала повестка: Хогарта вызывали на слушание для выяснения обстоятельств дела — так значилось в официальной формулировке.
Явиться следовало сегодня, в 13:15. Судью звали Маргарет Браунсторфер, и это тоже не предвещало ничего доброго. Прозвище Железная леди она носила не зря: по сравнению с ней Маргарет Тэтчер казалась милой, сговорчивой дамой.
Хогарт скомкал повестку. Обычно подобные служебные процедуры тянулись неделями, но стоило делу коснуться чьих-то личных интересов, как жернова бюрократии начинали молоть чуть быстрее обычного.
И Айхингер, и прокурор Хаузер хотели как можно скорее убрать его с горизонта. Но доставлять им такое удовольствие Хогарт не собирался. Правда, следовало приготовиться к основательной взбучке от судьи.
Лучше всего, конечно, было бы явиться в зал суда сразу с доктором Флизеншу. Этот адвокат представлял всё больше членов семьи Хогартов. Может, Флизеншу даже предоставлял семейную скидку?
Но сейчас не стоило пороть горячку. Для начала Хогарт попытался дозвониться Гареку, однако мобильный у того был выключен. В отделе тоже никто не отвечал.
После третьего гудка звонок переадресовали на мобильник Гомеса. Тот говорил так заполошно, будто стоял на пороге, застряв одной рукой в рукаве пиджака. После короткого: «Привет, Хог, на этот раз тебе придётся раскошелиться больше чем на пятьдесят евро», — Хогарт узнал, что Гомес едет к Линде Боман, чтобы сопровождать её на Центральное кладбище, где она собиралась встретиться с Гареком и Айхингером.
Хогарт невольно уставился в окно.
— Какого чёрта вы делаете на кладбище?
Над городом лежала свинцовая пелена тумана. Идеальная погода для утренней прогулки между могильными рядами.
— Эта Боман похлеще моей матери. Командует нами только так, — проворчал Гомес. — Она во что бы то ни стало хочет присутствовать при эксгумации… Слушай, мне пора. До связи.
Эксгумации?
Хогарт отказался от завтрака и вылил остатки чёрного кофе в раковину. Затем надел новые лакированные туфли, тёмный костюм и пальто и тоже поехал на кладбище.
Венское Центральное кладбище к этому времени вмещало уже вдвое больше мертвецов, чем город — живых. На его территории, помимо католического участка, имелись евангелический, иудейский, мусульманский и русский православный. Если точно не знать, куда идёшь, здесь можно было блуждать днями.
Хогарт припарковался у Восточных ворот. Какой-то шутник повесил на входную решётку рукописную табличку «Сегодня выходной»; листок трепыхался на ветру. Впрочем, в четверг утром дверь сторожки и в самом деле оказалась заперта.
Значит, ему предстояло обойти всё кладбище в поисках вскрытой могилы. Он шёл мимо мавзолеев и мраморных цоколей; утренний холод пробирался под пальто, под костюм, а в памяти поднимались давно забытые картины.
В детстве они с братом — им тогда едва исполнилось пять и восемь — часто сопровождали отца на это кладбище в туманные осенние дни. Когда старик отворачивался, они носками ботинок чертили фигуры на гравийных дорожках или заставляли каштаны прыгать по мраморным плитам.
Три могилы подряд и скульптура ангела — таков был рекорд Курта. Иногда они бегали за воронами или толкали друг друга в кучи листьев, которые садовники сгребали у обочин.
Во время долгих прогулок по бесконечным аллеям, тянувшимся от одного
