— Я считаю, что ты чрезвычайно талантливый офицер, мой лучший сотрудник. Ты прошла через травму, которую мало кто смог бы переварить, и сумела обратить её во благо.
— Но? — Лайла ждала подвоха.
— Никаких «но», обещаю. Записка явно адресована тебе и отсылает к «Гриммовскому» преступлению двадцатипятилетней давности. Всё это укладывается в теорию — прямо как ножка в туфельку Золушки. Но мы должны сохранять непредвзятость: могут быть и другие пути.
Она была права, но Лайле стоило огромных усилий не выдернуть руку и не свернуться в кресле калачиком, подобно той девчонке-подростку, которая, несмотря на все прошедшие годы, всё еще тосковала в самой глубине её существа.
— Мы просто не хотим ничего упустить, только и всего, — добавил Джимми.
— Безусловно, — сказала Лайла. — Профессионализм превыше всего. Это про меня. Кстати, о том, чтобы ничего не упустить: криминалисты уже на месте?
Ребекка убрала руку.
— Суперинтендант Гринок считает, что улик недостаточно. У нас есть только смутные впечатления одного свидетеля, видевшего что-то в сумерках.
— Свидетеля, который видел, как женщину силой уволокли в лес! — Лайла постаралась сдержать негодование в голосе. — Мы знаем, что это значит. И даже если оставить в стороне свидетеля, есть туфля, корзинка, плащ и записка с отсылкой к «глухарю». Всё это было подброшено туда кем-то.
— Она права, шеф, — подал голос Джимми. — Нам нужна группа, чтобы прочесать всю округу, включая любые постройки.
Ребекка закусила губу, будто сдерживаясь, чтобы не согласиться.
— Пока у нас не будет больше улик, бюджет не выделят.
— Мы не получим больше улик без бюджета. Пока не всплывет что-то похуже.
— Прости, Лайла. У меня связаны руки.
— Будем надеяться, что у неё — нет.
В комнате повисла тяжелая тишина. Джимми уставился на свои ботинки. Лайла сверлила Ребекку взглядом, вызывая на ответ.
Казалось, этот тупик будет длиться вечно, пока его не прервал грохот из коридора. Джимми открыл дверь: констебль Тони Бэлхем копошился на полу, собирая разлетевшиеся бумаги. Щеки его пылали.
— Я думала, ты ушел домой, Тони? — сказала Ребекка.
— Я… э-э… я решил остаться и помочь. — Он взглянул на Лайлу. — Учитывая обстоятельства.
— Ну и что у тебя для нас? — резко спросила Лайла.
— Совпадение по двум наборам отпечатков на золотой сумочке. — Выпрямившись, он протянул отчеты с таким гордым видом, будто сам сделал это открытие, а не группа криминалистов, работавшая сверхурочно.
— Ну, не томи, — сказала Ребекка.
Тони поднял один из документов так, словно это был позолоченный пергамент, а сам он — герольд.
— Один набор принадлежит светской львице по имени Грейс Монтегю; пару лет назад привлекалась за наркотики, пока её дядя всё не замял. Второй — некой Меллисент Фарлинг, которую когда-то обвиняли в выращивании конопли и продаже сушеных галлюциногенных грибов. Описание Грейс совпадает с описанием похищенной женщины, данным свидетелем. Я показал ему фото, и он думает, что это может быть она.
Пульс Лайлы пустился вскачь вслед за её мыслями. Она с надеждой взглянула на Ребекку.
Ребекка снова закусила губу.
— Я всё еще не уверена, что супер сочтет это достаточным.
— А как насчет этого? — добавил Тони. — Оба отпечатка были и на золотой туфле. И Грейс Монтегю как раз только что объявили в розыск как пропавшую без вести.
Глава 6. Троица
— Что мы будем делать? — спросила Грейс, когда шаги их похитителя затихли. В её голосе прозвучала надежда. Кейти и Грейс разделяли свой поздний ужин — настолько, насколько это возможно, когда вас разделяет пол (или потолок, смотря с какой стороны сидеть).
— Мы объединимся, чтобы выбраться отсюда. — Потому что, если они останутся, одной из них придется умереть. Кейти не знала, хватит ли у неё духу пожертвовать собой ради другого. Если другая писательница и приняла этот вызов, Кейти подозревала, что сама она спасует.
— Но как?
Кейти лежала на жалком подобии шезлонга, сооруженном из подушек поверх свернутого ковра, и шептала в щель между половицами. Грейс пододвинула свой стол прямо под это место и водрузила сверху тюк сена. Таким образом, их разделяло всего пара метров.
— Расскажи, что в твоей комнате. Нужно знать, какими ресурсами мы располагаем.
— Эркерное окно, запертое с обеих сторон, маленькая раковина в углу, шкаф с туалетом, два кресла, оттоманка… Не вижу, как всё это может помочь.
Кейти пока тоже не видела.
— На окнах есть решетки?
— Нет, но ручки будто заклинило. Не думаю, что смогла бы открыть их, даже если бы не было заперто.
— Как думаешь, ты смогла бы вылезти наружу, если бы удалось разбить стекло?
Грейс соскользнула с постели на стол, а затем легко спрыгнула на пол. Хотя Кейти лишь мельком видела её золотистые волосы и тонкие черты лица, по звуку движений она поняла, что Грейс стройная и спортивная. Если бы сама Кейти попыталась слезть с сена, она бы свалилась со стола и превратилась в один большой синяк.
Кейти обычно терпеть не могла слово «крадущийся» для описания походки, но нельзя было отрицать, что Грейс именно кралась, по-кошачьи, сначала к окну, а затем обратно к своему постаменту.
— Вылезти я, может, и смогла бы, но там очень высоко.
— Ты видела водосточную трубу?
— Нет. Только обрыв до подоконника этажом ниже, но он довольно узкий, и до него слишком далеко, чтобы я могла спуститься — даже если предположить, что я за что-то зацеплюсь. Если бы я и решилась на такое, то, скорее всего, сорвалась бы и что-нибудь себе сломала.
— И всё же, это вариант, если мы придумаем, как обезопасить спуск. Поешь, а потом будем планировать. Но сначала — тост. — Кейти подняла бокал с белым вином. — За то, чтобы выбраться отсюда.
Из щели в полу донесся отблеск света, играющего на гранях хрусталя.
— Ваше здоровье, — прошептала Грейс. — Santé.
Кейти отхлебнула.
— На вкус как розы, шербет и поцелуи на горном лугу.
— Думаю, это Гевюрцтраминер, — ответила Грейс. — У моего дяди виноградник в Эльзасе, и он присылает мне ящик на каждое Рождество.
— А у моего дяди «Вольво», и он присылает мне рождественские открытки, в которых неправильно пишет моё имя.
Смех Грейс, наконец прорвавшийся наружу, был легким и искристым. Кейти уже много лет не чувствовала такой близости с другим человеком. Возможно, это была «травматическая привязанность», выкованная на общем кортизоле и обстоятельствах. Но она была настоящей.
Несмотря на это, она была не до конца честна с Грейс. А что, если женщина через коридор тоже что-то недоговаривает? Может, и у неё под половицами есть подруга? Она ведь тоже получила письмо, как и Кейти. Что там было написано? Ледяная мысль просочилась в сознание: а не пишет ли та женщина судьбу Кейти, пока Кейти пишет судьбу Грейс? Было ли у Грейс тоже письмо с заданием написать очередную сказку? Неужели они все — пленные Шахерезады, выдумывающие смерти по ночам? На сколько «этажей» вглубь уходят эти истории?
— На твоем подносе ведь не было конверта? — Кейти постаралась унять дрожь в голосе.
— Нет. А что?
— У женщины в другой комнате на чердаке был.
Недоговаривание казалось единственным выходом. Как она объяснит, что написанная ею история привела их в эту точку? Как Кейти скажет Грейс, что она сама может стать причиной её гибели?
— Она говорила что-нибудь еще? — спросила Грейс.
— Только велела мне помалкивать. Может, она здесь так давно, что уже потеряла надежду.
— «Надежда — это истертый канат для тех, кто истомлен любовью».
Кейти замерла.
— Какая красивая фраза. Грейс, ты ведь не писательница? — А что, если Грейс лжет ей, надевает маску, чтобы спастись? Возможно, ей можно доверять ровно настолько же, насколько и самой Кейти.
