— Да?
— Вы не разговаривали с Беверли Уортон о результатах вскрытия?
Айзенменгер хотел было ответить, что, разумеется, не посвящал полицию в это дело, но тут же вспомнил, что Уортон, скорее всего, наведывалась в его квартиру в отсутствие хозяина и читала заключение. Затем доктор подумал о том, как чуть не совершил в тот день предательство, и его в очередной раз охватило чувство вины.
— Нет, я не говорил, — произнес он наконец. Это не было ложью, но было ли правдой? Во всяком случае, его слова дали некоторый положительный результат — Джонсон вздохнул с облегчением.
— Похоже, она непонятным образом пришла к тем же выводам, что и мы. Они следили за Расселом и поэтому сразу кинулись за ним, когда тот сбил Либмана.
— Что вы собираетесь теперь делать?
Послышался шепот — Джонсон и Елена переговаривались.
— Елена считает, что нам надо встретиться, чтобы обсудить последние события и решить, какой линии поведения придерживаться теперь с родителями Билрота. Когда у вас появится свободное время?
В принципе, свободного времени у Айзенменгера отныне было предостаточно, но стоило ли торопить события?
— Давайте через пару дней. Мне надо обдумать все это. Я позвоню.
Он положил трубку, не оставив Джонсону и Елене возможности что-либо возразить.
* * *
Весь следующий день Джонсон пребывал не в лучшем расположении духа. Салли неожиданно собралась к родителям, оставив весьма лаконичную записку, в которой даже не сообщила, когда собирается вернуться. Между тем Джонсон терпеть не мог неожиданностей и неопределенности, и такое совершенно нетипичное для Салли поведение беспокоило его. Со дня годовщины их свадьбы она все больше замыкалась в себе, что-то скрывала от мужа и нервничала. Он хотел было позвонить ей, затем передумал. Теща Джонсона была женщиной болезненной и довольно сварливой, к зятю относилась весьма критически, и между ними нередко проскакивали искры, поэтому он не хотел провоцировать очередной электрический разряд.
Джонсон провел день в прогулках по старым любимым местам — где в одиночестве, где в компании старых друзей, былых сослуживцев и даже прошлых врагов. Разговаривая с многими из них, он чувствовал, что те прячут свои подозрения, даже враждебность; владелец одного из заведений открыто отказался обслуживать бывшего полицейского, обозвав его дрянью. По большей части старые знакомые приветствовали Джонсона с некоторой настороженностью, завязывая ничего не значащий разговор о старых и новых делах и обходя мучивший всех вопрос о том, что же все-таки случилось с сержантом полиции Бобом Джонсоном.
Домой он вернулся в семь часов слегка навеселе, но нисколько не став от этого счастливее.
— Салли?
В доме стояла тишина, но он чувствовал, что жена здесь. В нем сразу проснулось беспокойство. Салли привыкла создавать вокруг себя шумовую завесу и неизменно включала радио, телевизор или музыкальный центр.
— Салли!
Тут он услышал шум воды наверху — сомнений больше не оставалось. Джонсон взбежал вверх по лестнице, выкрикивая имя жены.
Салли была в ванной. Она даже не пыталась спрятаться — дверь оказалась не заперта. Женщина была целиком поглощена своим занятием. И без того громкий монотонный шум падавшей струи усиливался, отражаясь от пустых стен, так что Салли не сразу заметила мужа. Тот застыл в дверях, глядя ей в спину, а она, согнувшись над ванной, все терла и терла руки, сдирая с них кожу до кроваво-красной плоти.
* * *
Вид у Либмана был жуткий, и это не удивило Беверли — она боялась худшего после того, как стала невольным свидетелем его кульбитов в неоновом свете уличных фонарей. Голова молодого человека была забинтована, под глазами нависли черные мешки, лицо парня покрывала сеть шрамов. Левая рука была подвязана, запястье в бинтах; под простыней вырисовывались очертания гипсовой повязки на левой ноге. Из трех капельниц, подведенных к его венам сразу после того, как Стефана доставили в палату, к настоящему моменту осталась только одна. Уортон с большим трудом удалось выпроводить миссис Либман, выслушав страстную обличительную речь по поводу того, что полиция не дает покоя ее несчастному любимому сыну, а больница не в состоянии обеспечить ему надлежащий уход.
Оставшись наконец наедине с пострадавшим, Беверли постаралась построить разговор так, чтобы максимально соблюсти свои интересы. Она догадывалась, что именно произошло в ту ночь, когда была убита Никки Экснер, но сомневалась, что Либман правильно расценивает увиденное им и что ей удастся его переубедить.
Как она и ожидала, первые десять минут Стефан, спекулируя своим положением, был замкнут и старался отмалчиваться. Тогда Беверли положила руку на его сломанное запястье, с силой сдавила его, заставив Либмана скривиться от боли, и, наклонившись к его лицу, произнесла:
— Послушай, ты, маленький ублюдок. Я по горло сыта тем дерьмом, которым заваливают это дело паршивцы вроде тебя. Если ты не хочешь предстать перед судом за шантаж и соучастие в убийстве, то будь добр рассказать все, что знаешь. Ясно?
При этом она продолжала мило улыбаться, и все, проходившие мимо стеклянного бокса, могли видеть, как женщина-полицейский ласково беседует с больным. Либман, открыв рот, молча смотрел на Уортон широко раскрытыми глазами. Беверли разжала руку, откинулась на спинку стула и с улыбкой добавила:
— Мы здесь одни, Стефан. Никто нас не слышит. Давай я расскажу тебе, как все, с моей точки зрения, было, а ты поправишь меня, если я ошибусь…
* * *
— Вам не в чем себя упрекнуть, Боб.
Врач сказал это из лучших побуждений и, скорее всего, даже искренне, но его слова не могли успокоить Джонсона и избавить его от чувства вины. Рассуждать логично он сейчас просто не мог: мешали воспоминания о пережитом кошмаре.
— На какое-то время ей лучше остаться в больнице.
Пытаясь смягчить его боль, Джонсона со всех сторон обстреливали этими банальностями, как торпедами, но ни одна из них не достигала цели, проносясь мимо, исчезая в неизвестном направлении.
Как это могло случиться так неожиданно? Наверное, были какие-то признаки надвигавшейся беды, а он их проглядел. А может быть, он сам поспособствовал этому?
Этот вопрос был особенно мучителен.
— Я уверен, что очень скоро она вернется домой.
В прошлый раз это произошло через четыре месяца. Тогда он впервые узнал о существовании этой странной болезни, при которой человек вплотную приближается к безумию, не переступая последнюю грань, — навязчивого невроза.
С самого начала их знакомства он видел, что Салли слишком разборчива во всем, но никогда не считал это отклонением от нормы. И лишь ретроспективно он смог проследить, как обыкновенное беспокойство постепенно переходило у нее в невроз, случайные прихоти — в навязчивые влечения. Ему вспоминались отдельные эпизоды первых лет их совместной жизни, на которые он теперь смотрел по-новому, понимая, что они были предвестниками несчастья.
Салли все чаще и чаще занималась наведением порядка в доме и тратила на это все больше и больше времени. Сначала один раз в неделю, затем два, три, потом она уже ежедневно протирала пыль, чистила ковры пылесосом, опрыскивала спреями и полировала мебель, терла и скребла. Первое время они шутили по этому поводу, потом это поведение жены переросло в серьезную проблему, от которой шутками не отделаешься, и они оба обходили ее молчанием. Закончив уборку — в одиннадцать часов или даже в полночь, — она начинала приводить в порядок себя.
Этот процесс тоже стал постепенно затягиваться, с каждым днем продолжаясь все дольше и дольше, пока не дошло до того, что Салли терла и терла руки и лицо, ноги и подмышки, и ей казалось, что она еще не смыла всю грязь, что она пропиталась ею насквозь.
Невроз нарушил нормальное течение ее жизни, она стала пропускать работу, проводя все время в ванной комнате. Теперь при встрече с подругами и друзьями она отказывалась протягивать им руку, и они тоже не горели желанием ее пожать, потому что Салли повсюду, даже в помещении, носила перчатки, чтобы скрыть под ними содранную на ладонях и запястьях кожу. Такое ненормальное стремление к чистоте едва не погубило их брак, так как в какой-то момент Салли стало противно прикасаться к грязной, дурно пахнувшей коже мужа. Она уходила спать в отдельную комнату, а он лежал без сна, слушая, как в ванной бесконечно льется вода.
