Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 106
это еще и цыганский оберег.
– Нет, – отвечал Лаврентий, – мы не будем, как крысы, бежать с корабля. Править должна ты. Просто поверь, что наступят лучшие времена, поверишь сама – поверят и другие.
– А ты веришь? – она прижалась к нему сильнее.
Земля под ними была сухой, растрескавшейся, с редкими островками помятой жухлой травы. За их спинами торчало заброшенное здание с подвалом, а прямо были складские ангары.
При свете сердитой, мутной, усыпанной болезненными пятнами луны Лапушка казалась совсем маленькой и беззащитной. Даже цепь на ее шее не могла избавить Лаврентия от ощущения, что ей нужна не власть, а небольшой зеленый садик, в котором порхают восхитительные бабочки.
– Я верю, что мы должны всегда быть вместе, – наконец ответил он. – Дождемся, когда вирус утихнет, и уйдем туда, где много солнца и есть еда. А сейчас мы не должны сдаваться – кто-то должен поддерживать в городе порядок, иначе беда.
* * *
Чем больше становилась стая, к которой почти каждый день от безысходности прибивались спасшиеся от вируса собаки, и чем меньше становилось еды – теперь четвероногим в лучшем случае удавалось поесть раз в два-три дня, – тем злее становилась Лапушка.
В ней не было печальной мудрости Тиграны и выстраданного спокойствия Хромого. В силу молодости и отсутствия опыта, чтобы сохранить авторитет, она интриговала с сильными: Гордеем, Рамзесом и двумя бойцовыми псами Хромого, а на слабых кричала, теряя последние силы.
«Сука. Самозванка», – не раз читал по губам других собак Лаврентий.
Формально занимая пост первого советника, Лаврентий следил, насколько мог, за справедливым распределением еды.
День за днем он с горечью наблюдал стремительные изменения не только в характере, но и во внешности любимой – плохая еда и озлобленность еще никому не шли на пользу.
Он постоянно цапался с Гордеем, считавшим, что верхушке стаи – ее старейшему костяку – должно доставаться существенно больше еды, чем рядовым собакам, и заступался за Лапушку, когда умудренные опытом бойцы Хромого намекали, что лучше ее сменить, проголосовав за кого-то из псов, предлагая на выбор себя, Размеса и даже его, Лаврентия. Кандидатура Гордея не рассматривалась из-за его склочного характера. Впрочем, в разросшейся стае и у него были поклонники, считавшие, что в новых условиях законная власть больше не нужна.
Сколотив из таких собственную бригаду, Гордей, преступив законы собачьего мира, начал нападать на людей.
Они выбирали одинокую жертву – девушку или старушку в вечернем парке или безлюдном переулке – и выдирали из рук напуганной безумки пакеты с едой.
Добычей ни с кем не делились – когда эти шакалы ближе к ночи приходили в подвал, Лаврентий вычислял их по запаху свежей пищи и преступно сытым, глумливым мордам.
Когда, предъявив свидетеля нападений – одного из хилых и хитрых «и вашим и нашим» псов, он рассказал об этом Лапушке, та сначала пришла в ярость, а затем, от бессилия, заплакала.
– Гордея надо судить, – сухо подытожил Лаврентий. – Своими действиями он навлечет на нас еще одну беду: безумцы быстро обмениваются по своим невидимым сетям информацией и вскоре будут устраивать нам облавы.
Бойцы Хромого с ним согласились.
– Шакалы нарушают старейшие законы нашего мира: без крайней необходимости нельзя нападать на безумцев, особенно на женщин и детей, – нахмурившись, сказал один из них.
– Вы говорите так потому, что вашего бывшего главаря и вас самих пригрел человек, цыганский барон, – возразил полуголодный, потерявший возможность видеться со своей возлюбленной ливреткой Рамзес. – Безумцы выпустили в мир страшный вирус, законы должны быть пересмотрены.
Лапушка, выслушав все мнения, обещала подумать до утра.
Гордея она знала с детства и ссориться с ним не хотела, но и оставлять анархию безнаказанной не могла.
На рассвете Лапушка и Лаврентий вышли прогуляться и обсудить вчерашний тяжелый разговор.
Когда солнце плеснуло в них своими первыми лучами, Лапушка почувствовала сильнейшую резь в глазах.
33
Агаты больше не было нигде – ни у Швыдковского, где вскоре о ее существовании перестали вспоминать даже в шутейном, беззлобном мужском разговоре; ни в городе, где Поляков полюбил блуждать, непременно проходя мимо кафе на улице Гарибальди.
Он никогда никого, кроме удручающе глупо погибшего отца, не боялся – ни отморозков, ни Алика и ему подобных авторитетов.
Не боялся даже Вольдемара, восставшего из могилы, а вот сама мысль о том, чтобы набрать ее номер, вызывала в нем дикий, иррациональный страх.
О том, что произошло в тот августовский вечер, он старался не думать.
Как не думал о том, что прочел днями позже о нуждающемся в лечении сыне Агаты на ее страничке в соцсети, на которую тайком залез с планшета Марты, а также о последовавшей после этого импульсивной просьбе, обращенной к дочери.
Со временем приучив себя к мысли, что между ними образовалось недопонимание, случился неприятный, но не из ряда вон выходящий эпизод, он начал на Агату злиться – в конце концов, могла бы для начала спросить, удобно ли ему разговаривать, а потом уже внятно объяснить, что случилось и в чем конкретно он может помочь.
* * *
Тянулись длинные, холодные месяцы, и в их однообразном течении воспоминание об августовском эпизоде стиралось под грузом привычных забот.
Все вернулось на круги своя – Поляков занимался хозяйством, ждал Марту, а по субботам ездил в катран.
По первым холодам он посадил на участке еще пару сосен – рослую и разлапистую посвятил Рыбакову, которого спас от большого срока, не выполнив указание начальства подсунуть в его дело давнишний, по кражам, висяк; другую, поменьше, – опустившейся и превратившей свою квартиру в притон бывшей однокласснице Аллочке. Ее сожитель-барыга пытался списать на нее не только употребление, но и распространение. Поляков убедил знакомых прокурорских, что слабая женщина под давлением садиста оговорила себя, и вместо нескольких лет тюрьмы ей дали два года условно.
Растворяясь в привычном, он забыл про Агату почти все: ее лицо, слова и голос, не мог забыть лишь жаркой правды, что дарило ему ее тело.
Он не тосковал по ней, как тоскуют по чему-то все еще желанному, оставшемуся в прошлом; вспоминая, он страдал неистово, даже не по ней, а скорее беспредметно, как страдают заблудшие в веках души по давно утраченному раю.
И утолить свой голод он не мог.
С того злосчастного вечера в голосе Марты все чаще сквозило недоверие обманутой женщины.
Услугами проституток он теперь пользоваться опасался, да и не хотел – получив, пусть на несколько мгновений, настоящее, уже не мог удовлетвориться подменой.
В новой клинике у
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 106
