та спросила:
– Мама сказала, у нас в доме было много-много рыбьих костей. Откуда?
Рыбак
(история, рассказанная Михаилом)
Каждое утро Старик расставлял сети. Каждый вечер вытаскивал. Река приносила в них всякое – плотву, окуней, лещей, ершей, щук, палки, старые ржавые банки. Он забирал лишь щук. Ерши и банки резали Старику пальцы. Пальцы кровоточили, но не сильно. Старик опускал их в реку и держал, пока кровь не успокоится. Река принимала эту жертву, но взамен не давала того, что так нужно было Старику, – волшебную Щуку.
Щуки ему не всегда попадались, а если и случалось, то нередко рвали сети, выпуская плотву, окуней, лещей, ершей и ржавые банки. Щуки хитрые, злые, их так просто не возьмешь.
Старик вздыхал, собирал сети, вез их домой, развешивал сушиться прямо во дворе и тут же чинил их. Аккуратно связывал ниточками. Пришептывал: «Держись нитка крепка́, не дай сети распасться». В пришептывания Старик не верил: если бы они работали, то сети бы не рвались, но так делал его отец, а до него дед, а до деда прадед… Традиция.
Местные рыбачили на озерах, так уж повелось в наших краях: озера щедрее, рыбы в них больше. Старик же уезжал поглубже в лес. Туда, где никто не потревожит, где вечно холодная темная река пытается скрыться в зарослях ивняка, покрыться опавшими листьями по осени: нет меня, тебе кажется, кажется, кажется. Река эта была глубокая и страшная. В таких и водятся самые крупные щуки. В это верил прадед Старика, в это верили его дед и его отец. В это верил и сам Старик. Он последний, кто ловил щук в темной ледяной реке. Ему некому передать пришептывания.
Закат был холодный и угрюмый. Быстро темнело, будто прогоняя Старика домой – нечего на реке засиживаться. Старик вытащил сеть, в ней бились три крупные плотицы и одна небольшая щука. Молодая. Не знает еще, как сети рвать, не умеет. Старик осторожно взял плотву и неосторожно кинул в реку. Принялся за щуку. Она широко раскрывала рот, будто запыхалась. Старик встал на четвереньки и наклонился к рыбе – низко, еще ниже. Нет, не слышно ничего.
В Заболотье со Стариком никто не разговаривал. И он ни с кем. Обменивался неловкими кивками с прохожими, в магазине показывал на продукты пальцем, продавщица в конце разворачивала к Старику калькулятор. Когда умер отец, он ровно так же тыкал пальцем в гроб, надгробие, ограду: мне это, это и это. Приподнятые брови: сколько с меня? Отец был последним, с кем разговаривал Старик двадцать лет назад. Последнее его слово – «прощай».
Их дом, некогда переполненный словами и звуками, стал давить на Старика, выжимать из себя: или говори, или вон отсюда! Старик пытался говорить, но чуть не сошел с ума от разговоров с зеркалом, печью, столом, кроватью, шкафом. Он покинул дом. А потом еще один. И еще. Новый год – новый дом. Старик нигде не задерживался надолго, объезжал деревеньки округи, селился там, селился сям, не боялся запущенного, другими оставленного.
Однажды он поселился в нашем доме. Это случилось задолго до нас. С тех пор он каждое утро уезжал из нашего дома на рыбалку, надеясь поймать волшебную щуку.
Старик наклонился к щуке так низко, что та цапнула его за ухо. Он дернулся, дотронулся до уха – кровь. Зубы у щуки острые, такие ухо и откусить на раз-два могут. Старик зашипел, поднялся. Захотелось пнуть щуку.
Нельзя.
Старик пошел к своей «буханке», вытащил из-под сиденья аптечку, достал пластырь. Глядя в зеркало, принялся лечить ухо, посматривая на щуку. Рыбина лежала на берегу в сети, смирная, покойная, словно уже мертвая, но Старик знал, что она жива, что поборется. Еще ни одна щука не сдавалась просто так.
Царапина на ухе небольшая, но кровоточила сильно. Старик прилепил на нее пластырь. Еще один накрест сверху шлепнул, чтоб наверняка. По неровному уху и пластырь лег кое-как, взбугрился, запузырился. И бог с ним – решил Старик.
Вернулся к щуке. Она лежала в сети, таращилась на рыбака пустым рыбьим глазом, шевелила жабрами. Старик взял щуку в руки – осторожно, под живот, – поднял в ладонях повыше, от лица подальше. Щука забилась, извернулась, упала на землю, продолжила биться. Старик чертыхнулся.
За годы рыбалки один раз ему попалась спокойная щука. Старик подумал: вот она – та самая. Но она просто смирилась со своей судьбой. Или устала биться в сетях. Пришлось выкинуть.
Про особенных щук Старику отец сказывал. Что водятся в северных реках те, что в сказках описаны, что не выдумки это все. Говорить умеют, желания исполняют, удачу приносят – что пожелаешь. Отец говорил это, а сам уху из щучьих голов в котелке помешивал. Рыбьи глаза побелели, пасти приоткрылись, показав острые зубы.
– А как узнать ту самую? – спрашивал Старик (он тогда был не Стариком, а Мальчиком).
– Ту самую не пропустишь, – отвечал отец. – Она сама с тобой заговорит.
Столько лет прошло, а ни прадед, ни дед, ни отец так и не встретили волшебную щуку. Ни одна с ними не заговорила. И Старик устал верить в эту сказку, но все равно ждал, что однажды какая-нибудь щука вдруг попросит его:
– Отпусти меня.
Старик взял ведро, сунул в него щуку, та билась, пытаясь выскользнуть, но ведро глубокое, а щука невелика. Старик поставил ведро со щукой на заднее сиденье машины, свернул сети, кинул их в багажник. Повернул ключ – «буханка» прохрипела, пофыркала и не завелась.
– Черт! – выругался Старик.
Щука билась за его спиной. Ведро гудело. Старик оглянулся: не из-за нее ли машина не заводится? Он достал из кармана щучью челюсть – часть верхних зубов, отец после своей смерти сыну оставил. Он выловил ее, когда был юнцом, еле вытащил в свои тринадцать лет рыбину в тринадцать килограммов. Нес ее по деревне всем напоказ, голову задрав. За ним шла изумленная толпа односельчан, а мальчишки бежали рядом и просили:
– Дай потрогать! Дай потрогать!
Щука эта с каждым годом становилась тяжелее и тяжелее: вот уже пятнадцать килограммов отец нес по деревне, шестнадцать, дошли до тридцати, там ему перестали верить. Но Старик признал бы в ней и все сорок килограммов: он видел огромную челюсть, что несколько лет висела у них на стене, а потом отец выпилил из нее вот эту небольшую, чтоб можно было носить с собой – на удачу. Им и впрямь везло с уловом, пусть и не щучьим, на каждой рыбалке. Но
