— Ты ошиблась?
— В первый и единственный раз я увидела его в гневе. Нет, — поправилась она, — «гнев» — не точное слово. Я перепугалась, я спрашивала себя, стоит ли бороться за человека, который, похоже, потерял рассудок? В самом ли деле я хочу провести остаток своих дней рядом с безумцем? Но потом я поняла, что не ярость им овладела, а боль. Эви, Курт и Маркус были его единственными друзьями, и он видел, как кто-то их разрубил на куски. Я его простила, но никогда больше не справляла свой день рождения. Не справляла с Максом. На следующий год за день до моего дня рождения он заправил машину и поехал в старый семейный дом, чтобы напиться там в одиночку. С тех пор это стало привычкой, даже ритуалом. Неплохой компромисс: во всяком случае, Макс не кончил так, как Гюнтер или Ханнес.
— Вернер тоже уцелел.
Верена поморщилась.
— Вернер старше Макса, и он сделан из другого теста. Возглавляя Спасательную службу, он много чего навидался. Макс в то время был совсем мальчишкой, хотя мне, такой наивной, он и казался взрослым. И потом, телеграмма не давала ране затянуться.
При виде моего изумленного лица она рассмеялась:
— Ты об этом ничего не знаешь, да?
— Какая телеграмма?
— Хочешь взглянуть?
— Еще бы.
Верена вышла из кухни и вернулась с фотографией. Вытащила ее из рамки. Вместе со снимком (Курт, Макс, Маркус и Эви с развевающимися на ветру волосами) из рамки выскользнула пожелтевшая телеграмма. Верена положила ее на стол, разгладила руками.
— Из-за нее Макс не может найти покоя.
— Что в ней написано?
Верена показала.
«Geht nicht dorthin!»
— Не спускайтесь вниз, — прошептал я.
Внизу стояла дата: 28 апреля 1985 года.
— Кто ее послал?
Верена вздохнула устало, будто ей уже много раз задавали этот вопрос.
Она перевернула телеграмму.
— Оскар Грюнвальд. Коллега Эви, ученый.
— Но как?..
— Одно из первых поручений, какие Командир Губнер был счастлив переложить на плечи Макса, было забирать телеграммы и заказные письма из Альдино. Зибенхох — деревня слишком маленькая, чтобы иметь свое почтовое отделение, а почтальон тогда был старик, которому приходилось ездить туда и обратно на довоенном мопеде. Макс терпеть этого не мог, говорил, это ему не по чину, — тут ее взгляд сделался задумчивым, — он ратовал за честь мундира. И был прав. Тут такое дело… — Она махнула рукой, словно прогоняя какую-то мысль. — Командир Губнер заключил с почтовым отделением неофициальное соглашение. Когда приходило что-то важное, кто-нибудь из Лесного корпуса заезжал в Альдино и брался передать послание по назначению.
— Ведь это противозаконно?
Верена фыркнула:
— Люди доверяли Командиру Губнеру и Максу тоже, так какие проблемы?
— Никаких, — согласился я, не сводя глаз с прямоугольного куска бумаги.
«Не спускайтесь вниз!»
— Тем утром Макс ездил в Альдино за почтой. Эви уже отправилась на Блеттербах, Макс сунул телеграмму в карман и почти сразу о ней позабыл. День выдался суматошным еще до бойни. Уйма всего свалилась Максу на голову.
— В самом деле?
— Лил дождь, наметилась пара оползней. Макс должен был нанести их на карту. Он остался один, Командира Губнера забрали в Больцано, в больницу Сан-Маурицио, с инфарктом. Ближе к вечеру опрокинулся грузовик, и Максу пришлось потрудиться. Скверная была авария, Макс даже боялся, что опоздает на мой день рождения. Но успел вовремя: уж если Макс что-то обещает, будьте уверены, он сделает все, чтобы сдержать слово.
— А телеграмма?
— Я нашла ее в кармане куртки, когда Макс вернулся с Блеттербаха. Знай я, что за этим последует, я бы сожгла ее, но нет — взяла да и показала Максу, а у него сделалось такое лицо, что я этого никогда не забуду. Будто я вонзила ему кинжал в сердце. Он посмотрел на меня и сказал только: «Я бы мог». Ничего больше, но было понятно, что он имел в виду. Он бы мог их спасти. Так и началось наваждение.
— В этом нет смысла.
— Да, я знаю, и ты тоже знаешь. Но Макс? В его-то состоянии? После того, как он увидел тела единственных друзей, какие были у него здесь, в Зибенхохе, разрубленными на куски? Я уже говорила тебе: он изменился. Привязался к карабинерам, изводил их звонками днем и ночью. Даже подрался с тем капитаном…
— Альфьери.
— Тот не подал жалобу, но факт остается фактом. Макс твердил, будто никто ничего не делает, чтобы найти убийцу его друзей. Это было не так, но если Максу возражали, он впадал в бешенство. Когда он понял, что следствие зашло в тупик и дело скоро передадут в архив, он начал собственное расследование. И никогда его не прекращал.
— Я узнал, что материалы дела находятся в казарме Зибенхоха.
— Нет. Они у Макса, в дедовском доме. Доме Крюнов, где он вырос. Он все держит там.
Чай уже остыл. Я все-таки выпил его, надеясь таким образом перебить отчаянную потребность выкурить сигарету. Это не помогло.
— Он разузнал что-то об этом Оскаре Грюнвальде?
— Он никогда не показывал мне свой архив, тот, который хранится в фамильном доме, но я уверена, Макс собрал досье на каждого жителя Зибенхоха.
Я вздрогнул.
— Только так он мог продолжать жить дальше, — сказала Верена. — Поддерживать в себе ярость. Макс — сирота. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он был еще младенцем. Его вырастила бабушка. Фрау Крюн. Суровая женщина. Она прожила чуть ли не до ста лет. Ее мужа завалило в шахте в двадцать третьем, и с того дня фрау Крюн всегда одевалась в черное. С гибелью мужа она потеряла все, в те времена не существовало никаких страховок. Они жили очень бедно, наверное, беднее всех в округе. Макс был ласковым, тихим ребенком. В школе учился хорошо, но с другой стороны, фрау Крюн иного бы и не потерпела: только высшие баллы. Единственными друзьями Макса были Курт, Маркус и Эви. С ними Макс мог расслабиться, не изображать солдатика, которым фрау Крюн хотела его видеть. Их смерть приговорила его к одиночеству.
— Тридцать лет ярости. Не грозит ли это саморазрушением?
— Я зачем-то живу рядом с ним, верно?
Мы помолчали, погрузившись каждый в свои мысли.
— А ты? — спросил я наконец.
— Что — я?
— Что ты сама об этом думаешь?
Верена вертела в руках фотографию. Пальцы ее сновали вокруг лица Макса, безбородого, беспечного.
— Сейчас тебе покажется, будто я суеверная горянка, но это не так. Я дипломированная медсестра, и считаюсь хорошей медсестрой. Старательной, умелой. Как многие в деревне могут засвидетельствовать. Я люблю читать, это я заставила местную администрацию провести в Зибенхох широкополосный кабель. Я не верю в сказки, в чудовищ под кроватью и в то, что Земля плоская. Но я уверена, что Блеттербах — проклятое место, так же как уверена в том, что курить вредно. Там слишком часто гибнут люди. Пастухи пропадают бесследно. Лесорубы рассказывают о странном свечении и о следах еще более причудливых. Легенды, мифы, блуждающие огни. Думай что хочешь, но в самой абсурдной легенде содержится крошечное зернышко правды.
Я вспомнил о народе фанес.
Верена продолжала:
— Готова поспорить: после того как ты наслушался всяких гадостей в свой адрес, ты легко поверишь, если я тебе скажу, что в прошлом в наших краях часто случались самосуды. Особенно над ведьмами — но никаких костров. Зибенхох по-своему вершил правосудие. Бедняжек хватали и оставляли одних у Блеттербаха. Ни одна не вернулась назад. Много слухов ходит об этом месте, и они вряд ли придутся по нраву сотрудникам Туристического центра.
— Ужас притягивает, — заметил я.
— Но не такого рода ужас. Ты там был?
— Даже вместе с дочкой.
— Тебе понравилось?
— Клара прекрасно провела время.
— Я у тебя спросила.
На какой-то миг я призадумался.
— Нет, я чувствовал себя не в своей тарелке. Там… это глупо, так говорить, но весь мир как-то состарился, там ощущаешь груз времени.
Верена кивнула.
— Груз времени, да. Блеттербах — гигантское кладбище. Все ископаемые — это остовы. Трупы. Трупы созданий, которые… я не фундаменталистка, Сэлинджер. Тем более не ханжа. Я знаю, что Дарвин прав. Виды эволюционируют, а если не эволюционируют, когда среда изменяется, то вымирают. Но я верю в Бога. Не в Бога с седой бородой, который восседает на небесах, эту картинку я нахожу чересчур упрощенной, но в Бога, заставляющего крутиться машину, которую мы называем Вселенной.
