Завтра утром, за чаем - Серей Евеньевич Вольф

Ай да папа! Куда махнул!!!

— Вы верно заметили по поводу экзаменов. — Теперь это был голос директора. — Сейчас их принять уже невозможно. Впрочем, невозможно и собеседование.

— А вы сами, лично, не могли бы побеседовать с сыном?

— Это нетрудно, но мое мнение не является решающим в школе, у нас решение принимает весь коллектив преподавателей, и только в особых случаях…

Это уже он ляпнул зря.

— Вот, вот именно. Я вас очень прошу, побеседуйте с мальчиком. По-моему, извините за нескромность, случай особый.

Наступило долгое молчание, а потом папа снова заговорил. Интересно было его слушать. Особенно потому, что сам-то я вовсе и не собирался учиться в этой школе. Он даже не предупредил меня ни о чем, а мне и так было хорошо, и в нормальной школе.

— Я-то все хорошо понимаю, наверное, к вам не раз заходили сумасшедшие родители, которые пытались вас убедить, что их сын гениален…

— Он что-нибудь конструирует? — спросил директор.

— Да нет… Нет, этим он не занимается.

— Математику прилично знает? Разумеется, в рамках обычной школы?

— Да как вам сказать, — папа замялся. — Вообще-то не думаю. Четверки, пятерки, всякое бывает, но без троек, это уж точно.

— Тогда я вас не понимаю, — сказал директор.

— Видите ли… Как бы это вам сказать… У него полно идей. Именно идей. Самых разных. Он развивает их бесконечно. Честно говоря, я даже устал от этого. Нет, вы не подумайте, что я хочу вам его спихнуть. Просто… Одним словом, его рассуждения сначала казались мне смешными, я в них не особенно-то и вдумывался, потом они начали меня раздражать, ну, а после… после я вдруг — не понял, нет, просто почувствовал — что-то в них, в его идеях, наверное, все-таки есть, плюс ко всему, когда он развивает их, ведь не дурака же он валяет, правда? И я очень прошу вас… Вы бы послушали, что он нафантазировал с кобальтом из формулы Бэкко…

Надоел он, наверное, директору до чертиков, потому что тот сказал вдруг очень бодро:

— Ладно. Давайте его сюда.

* * *

— Сколько тебе лет? — спросил он.

У него были белые здоровенные (как стрелы в обе стороны) усы.

— Двенадцать с небольшим, — сказал я.

— А когда, во сколько лет ты бросил играть в игрушки?

— А я и сейчас играю, — сказал я. — У меня есть шикарный плюшевый медведь.

— Он робот?

— Нет, зачем мне робот? Так мне нравится больше.

— Ты любишь купаться босиком?

— Не-а… Лучше в ластах.

(Только потом я узнал, что среди обыкновенных вопросов он иногда задавал мне вопросы по схеме, специально разработанной для школ этого типа учеными-психологами. К примеру, если бы я на вопрос: «Ты любишь купаться босиком?» ответил: «А разве купаются не босиком?» — это было бы не в мою пользу.)

— Летать тебе приходилось?

— Да, но недалеко, только на промежуточные станции.

— Какие именно?

— Селена-один и Селена-два, — соврал я. Вообще-то я был только на Аяксе и на Днестре-четвертом, но это было слишком близко… Притом врал я не ради выгоды, просто было неудобно.

— Мороженое любишь?

— Еще бы. Только не на палочках.

— А почему?

— Быстро тает.

— Ты думаешь, из-за палочек?

— А как же, — сказал я. — Именно. Палочки-то делают по старинке, из сосны. Я как раз недавно об этом задумался, вспомнил, как мы в третьем классе рассматривали под микроскопом срезы различных пород деревьев. У сосны совершенно особая структура волокон, и технические условия, как мне кажется, возникают особые — тепло так и прет из руки по палочке. И мороженое тает, и сосну зря губят.

— Забавно, — сказал он. — Только не говори «прет» — это некрасиво. Назови мне подряд десять любых животных.

Смешной был старик!

— Лошадь, — сказал я. — Улитка. Гусь. Муравьед. Свинья. Попугай. Рысь. Белка-летяга. Жираф. Лягушка. Подосиновик.

— Причем здесь подосиновик? Это вымерший гриб. А я просил тебя назвать десять животных.

— Вот именно, — сказал я. — Десять животных. А гриб я назвал одиннадцатым.

Приятно было валять дурака — в школу-то для особо одаренных детей номер два я и не метил.

— С тобой не соскучишься, — сказал директор и взмахнул усами. После он написал на листе бумаги длиннющую формулу и показал мне. Я сразу же узнал ее, вспомнил, хотя и позабыл, откуда я ее знаю.

— Ха! Да это же формула Газеличева-Шлакбаума, — засмеялся я. — Симпатичная штуковина. Только, по-моему, здесь «пи» не в квадрате, а в кубе.

— Действительно, — сказал он задумчиво. — Я ошибся. Впрочем, не в этом дело. Я просто хотел узнать, знакома ли тебе эта формула, хотя ее наверняка нет в вашей программе.

— Знакома, — сказал я. — Я иногда почитываю кой-какую дополнительную литературу.

— А формулу кривой графика эффекта Лупешкина знаешь? — спросил он.

— Из теории газов? Знаю. Там еще «игрек» скользящий, верно?

— Верно, — сказал директор и добавил почему-то очень строго: — Кстати, несколько лет назад Лупешкин преподавал в нашей школе. А тебя не пугает вид ночного звездного неба? — неожиданно спросил он.

Я задумался и сказал:

— Пожалуй, нет. Нет, точно не пугает. Когда-то я боялся, а потом перестал.

— Ты хотел бы стать инженером Высшей Лиги?

— Да вроде бы и нет. Не очень.

Спица в папино колесо!

— А почему?

— А я и сам не знаю.

— А кем бы ты хотел стать?

— Может быть, садовником, хотя я и не уверен.

— А почему именно садовником?

— Да трудно сказать, по-моему, приятно повозиться в саду, и еще у меня есть гипотеза созревания некоторых видов плодов в зависимости от характера и силы источника направленного искусственного света. Охота была бы проверить.

— Ладно, — сказал он вдруг усталым голосом. — У меня полно дел. Вот, передай отцу эту бумажку. — И он что-то написал на листочке. — Пусть отдаст в школьную канцелярию. А сам приходи завтра к первой лекции в шестой «б».

Папа, видно, слышал весь наш разговор, высунувшись, как и я, в окно в коридоре, потому что, как только директор сунул мне в руку свою