Мы живем в тихой татарской деревне у моря, и Ника спрашивает:
— А где Серафим?
— Серафим?.. — отвечаю я. — Он к нам сюда едет. Я написал ему. Он все такой же прекрасный парень и все так же любит и тебя и меня.
И вот мы на пристани. Дует ветер, волны шумят. К пристани подходит пароход. На палубе стоит Серафим, машет шляпой и что-то кричит нам, веселый, счастливый…
И вдруг я повалился на подоконник и зарыдал. Я ведь знал, наверное знал, что этого никогда не будет.
Почти тотчас же где-то поблизости раздался оглушительный треск, в комнату ворвался ветер, зашелестел газетами, и прохладный крупный дождь застучал по подоконнику, по рукам моим, по голове.
Скоро гроза прошла. Я лег, не раздеваясь, на диван и почти мгновенно заснул, крепко, без сновидений.
Наутро проснулся и сам удивился, до чего легко у меня было на сердце. Как будто и не я это. Как будто я выплакал вчера всю горечь свою без остатка и все обновилось во мне. Давно-давно я не чувствовал себя таким бодрым. Мне хотелось работать, учиться, читать, проявить все свои силы, чтоб поскорее, поскорее быть человеком.
«Да, это самое главное… Он прав… что бы там ни было», думал я, вспоминая слова отца Ники.
Я умылся и стал собираться на дачу. Зазвонил звонок. Я открыл дверь. Это отец и мать, оба взволнованные. Они так и накинулись на меня, особенно мать:
— Ты что же это?.. А?.. Тебя ждут, беспокоятся, а ты и в ус себе не дуешь!.. На все наплевать!.. Я-то сдуру всю ночь с боку на бок ворочалась. Уже и под трамвай-то, думала, попал, и с поездом-то чего не случилось ли… А ты… Когда ты приехал?
— Вчера еще утром…
— Вчера!.. Утром!.. Да что же ты тут ел? Ничего?!
Мать пришла в ужас, всплеснула руками и начала бранить за то, что я нисколько, нисколько не жалею родителей.
Еще недавно я непременно бы обиделся на некоторые ее выражения и наговорил бы ей уйму дерзостей, а теперь все это мне показалось таким вздором! И можно ли на нее обижаться? Ей хочется накормить меня поскорей. Она любит, очень любит меня, потому и бранит… А я и в самом деле по-свински с ней поступил. Она всю ночь за меня волновалась.
Я подошел к ней, обнял за плечи и поцеловал в щеку. Этого она уж никак не ожидала — с таким изумлением посмотрела на меня и чуть не заплакала.
Тут я вспомнил ее поручение и побежал в спальню за салолом и ватой. Роясь в аптечке, я слышал, как отец тихо и с возмущением сказал ей:
— Ну как тебе не стыдно!.. Неужели ты не видишь, что он совсем, совсем уже взрослый…
Через час мы уехали на дачу.
