результат. Рождается мальчик или девочка довольно красивые. Когда мама Рита должна была родить Митяя, она, — впрочем, как до, так и после этого — была без ума влюблена в мир формул и в логику, в том числе и в математическую. Доходчиво ли я объяснил?
— Вполне, и все равно как-то не верится, что твой Митяй выиграл математическую олимпиаду, палец о палец не ударив.
— Отчего же. Он ударил. Но ударил всего пару раз, с легкостью и абсолютно верно. У него природа такая, как хороший слух и голос у певца. А у него этот слух блестящий, да и голос.
— Однако петь все равно приходится учиться, даже людям с отличным слухом и таким же голосом.
Чем-то Нинуля напоминала мне маму Риту: такая же хватка.
Я сказал:
— Права ты или нет — я сдаюсь. Чего ты хочешь?
— В общем смысле?
— В общем.
— Хочу пойти с тобой в кафешку, в мороженое. Ты давно не угощал меня крем-брюле.
— И соком? — спросил я.
— И соком.
— И… чем еще?
— Все «и» кончились. Мороженое и сок — неужели жалко, Егорушка?
— Не жалко, — вяло сказал я.
— Ну проветрись. Я же вижу, что ты не жадный, а просто засиделся. Ты очень даже добрый, оч-чень. Ты хороший, ведь верно?
— И куда? — Это мама Рита. Довольно сухо.
— Да вот… — говорю.
— А яснее?
— Тетя Риточка, это я его забираю.
Нинуля «включает» на полную катушку свою улыбку.
— С тобой можно, моя лапушка.
Они переглядываются, улыбаются друг другу каким-то особым образом. Не описать, но я чувствую. Для меня, для нас у Нинули другой набор улыбок. У них же какой-то свой код, масса информации во взгляде, масса понимания. Как бы это скаламбурить? У них настолько общий пол, что возраст их совершенно не разделяет. Нет, действительно: у нас, у мужчин, разница в возрасте куда заметнее. У них же что-то вроде заговора, общие идеи, что в тринадцать лет, что в тридцать три. И они, эти общие идеи, способны сфокусировать и выразить в одном понятном и общем для них взгляде. Не могу сказать, что я много думал об этом, но чувствуется, что женщины — это особое государство.
…Сидим в кафе-мороженом возле Юсупова сада, того сада, где пруд, где бегуны трусцой и гуляющие. Говорим о чем-то туманном, не помню о чем. И вот этот взгляд, от которого я цепенею. Не Нинулин, конечно.
— Мне не нравится этот тип, — говорю я Нинуле. — Вернее, эти типы за столиком наискосок.
— Ты боишься, что ты его убьешь?
— Наоборот, что он меня. Вернее — они.
— А за что?
— Ты очень красивая девочка.
— Спасибо. Из твоей школы, ну, эти?
— Вроде нет. А не из твоей?
Косой, точный, прицельный взгляд. Только женщины так и умеют.
— Нет, не из моей.
— Да ну их, — говорю. А у самого ощущение, что зря я поддался на Нинулины просительные взгляды, жесты и слова. Я кожей чувствую эту подлость в глазах, даже если она не сверкает, а так себе — маленечко мелькает.
Долго едим мороженое. Эти мальчики — вот уж удача — уходят.
Потом гуляем среди трусящих по Юсупову. До этой сумасшедшей оттепели и в начале ее пару дней шел мощный снег, довольно приличным слоем он лег на лед пруда, уплотнился, намок, но воды поверх него не было. На коньках кататься, конечно, было нельзя, но кое-кто спустился гулять и на лед. Нинуля и меня потянула туда. Кое-как мы перебрались через прибрежные воды и пошли к махоньким островам. Она сказала, что здесь очень красиво. Точка. И загадочно. Точка. Что здесь по ночам поют души замученных людьми головастиков, лягушек и тритонов. Точка. Верю ли я в души тритонов? Знак вопроса. А в души серых жаб? Знак вопроса. Она верит. Точка. С младенческих лет. Точка. Она любит животных. Точка. Любовь вообще самое великое чувство на свете. Точка. Самое-самое великое. Точка. Но они все-таки появились. Точка. Эти трое. Точка. Приближаются. Точка. Я еще надеялся поначалу, что это не они, но это они. Точка. Восклицательный знак. Многоточие.
— Чего они хотят? — Голос Нины — тихий, дрожит.
— Выглядеть в твоих глазах сильнее, чем я.
«Это не логично, — думаю я. — Абсолютно не логично. Они же ее этим не завоюют? Нет. Но и не это главное. Как они сами-то не чуют, что здесь нет превосходства в силе, их же трое? Все. Точка. Они рядом».
Я прячу Нину себе за спину.
— Чего желаете?! — Это мой голос. Грубый. Такой, какой надо. Мне уже не по себе. Ненависть это или страх?
— Ты нашего паренька обидел, — ехидно шепелявит длинный.
Мне даже полегчало.
— Это вы про пятиклассника?
— Н-не… Он из седьмого будет, — вякает второй.
Ошибся. Все ясно. Ложь. Повод. Надеяться не на что. Чем-то они похожи на стаю. Нет, здесь дело не в том, чтобы выглядеть сильнее, они знают, что их трое, поэтому сильнее они выглядеть не могут. Другая причина. А какая? Знак вопроса.
— Раздвиньтесь-ка. Разговор окончен. — Это мой голос. — Мы собираемся пройти. Не ясно?
— Ах, ах, нам не ясно.
— Брось, Боба, — говорит второй. — Нечего заводиться. Я вас подожду. — И действительно, валит куда-то в сторону.
— Теперь мне попроще, — говорю я. Нина сжимает мне плечо. — Раздвиньтесь-ка.
И тут же я получаю удар, сильный, но почему-то в плечо. Опоздал, теперь поздно закрывать голову. Да и не мастер я. Поздно закрывать голову. Я бью высокому прямо между глаз, получаю от второго сбоку такую плюху — искры из глаз. Меня уже давно не колотит, то противное волнение кончилось. А второй, гад, за чем-то нагибается.
— Нинок, назад, отойди! — кричу я. — А вам за нее, если что, ноги вырву. — Это я им тихо ору.
Кое-как я кручусь между ними. Оп-па! Я сбил-таки с ног длинного. Вот это удар, не ожидал! Именно в этот момент я получил чем-то по лбу, над глазом, — в момент радости. Длинного я сбиваю с ног еще раз, он встал как раз. И тут вижу: второй летит на мокрый снег — Нина засадила ему подсечку. И вырвала у него сломанный крюк от клюшки — он мне именно этим крюком и влепил. Оба подымаются, а уже далекие крики на берегу, милицейские свистки, эти двое моих чешут на берег, благо недалеко, в кусты. А с другого бока летит к нам отважная милиция, помедленней, чем хотелось бы, и в количестве одного человека. Но не в этом радость. Радость в
