В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

Вскоре явился Ахматша и как ни в чем не бывало заторопил Володьку скорей перегонять табун за гору, в Шамгуновские степи, на ночевку. Володька стал было рассказывать о случившемся, прямо обвиняя Ахматшу в краже барана, но тот не слушал, отъезжал, подальше и оттуда кричал:

— Давай, давай, калякай, темна будет — коня потеряем, кто тогда жеребеночка платить будет? Ты, ты! Так и хозяин скажем — ты потерял. Много калякаешь. Старик надо слушать…

На привале Володька сказал Ахматше:

— А я знаю, где ты баранов берешь — у таких же пастухов, как и мы с тобой. Нехорошо, Ахматша, там такие же бедные, как и ты. Вот бы у нас с тобой украли лошадь или жеребенка, как бы было плохо, Ахматша!

Ахматша не оправдывался. Он сказал:

— Наша табун сто лошадей, а баран — один-два тыща. Волк все равно каждый день карапчит, значит уворует один баранта, а я гуляем, вроде как на охота, там на месте резаем, кровь пускаем, а потом кладем на лошадка и уезжаем. Она плохо баран караулит, значит пусть вина на волка кладет, а мы тут ни при чем.

Володька допытывался — как же так ни при чем?

Ахматша отвечал:

— Да он на палка метка даже не ставит, сколько его баран, а у нас с тобой вся конь и жеребеночек — все на эта палка положено. — Он протягивал свою палку Володьке и показывал: — Вот большой зарубка — это лошадка, а маленький — это жеребеночек. Сто коней — и то полна палка, а его три тыща — надо такой большой палка, прямо верста, нельзя такой длинный палка таскать, и баран загон не загоняют считать, так всю жизнь гуляет. Понял, Волутька?

Он не считал эту кражу предосудительной, а Володька был бессилен его разубедить.

Однажды поповский пастух Маркел особенно близко подогнал своих овец на стоянку к озеру. Он чувствовал, что у Ахматши скоро бишбармак будет готов. Маркел издали крикнул:

— Эй, Ахматша, встречай кунака![13]

Он помахал в воздухе полбутылкой «арака Миколькина» — николаевской водки.

— Ай, ба! — ответил Ахматша. — Вот хараша, теперь совсем курбан-байрам будет!

Маркел, не дожидаясь приглашения, сел, по-башкирски сложив ноги калачиком, ударил ладонью по донышку бутылки — пробка вылетела. Он вынул железную кружку из сумы, налил водки и выпил сперва сам. Ахматша стоял и облизывался, ожидая подношения.

— Не знай, чай пить будем али кумыс? — спросил Ахматша, делая вид, будто водки вовсе нет и он на нее не рассчитывает.

— На-ка, лакни, ваше благородие, — сказал Маркел, наливая полную кружку водки. Перед тем как подать ее Ахматше, он сам сделал первый глоток.

Ахматша тянул водку медленно, как через соломинку.

— Ну, как она перед бишбармаком-то, николаевка? — спросил Маркел.

Ахматша долго морщился, а потом сказал:

— Ай! Хараша николька! Совсем хараша, ровно пешком гуляит! — и погладил себя по животу.

Маркел был большой шутник. Он подозвал Володьку и сказал:

— Найди, куда пробка отлетела, и нюхни — от волков помогает, бояться не будешь… Не хошь? Ну, давай, сам понюхаю!

Сидели все молча, ели торопясь и обжигаясь вареной жирной бараниной. Маркел и Ахматша быстро хватали куски мяса прямо руками из котла, молча смотрели друг на друга, как бы состязаясь. Жир стекал по рукам. Ахматша ловко слизывал струю жира языком и снова уплетал мясо, запивая бульоном из одной кружки с Маркелом. Только тогда закончился обед, когда не осталось ни одного куска мяса.

Не успели подняться, как со стороны, где располагалось стадо Маркела, раздался рев. Володька вздрогнул. Маркел заметил это и сказал:

— Вот и испугался! Говорил — пробку понюхай… Ах, окаянный бык! Опять, вислоухий, на рогах доску ломает. Не можем напастись, каждый день новую привязываем. Нельзя без доски — коров, собака, пыряет. Хозяин ругается, плотник ругается — не напасешься на тебя досок, говорят, не смотришь за ним. А где тут за ним, окаянным, досмотришь? Пойду отгоню от камня.

Маркел встал, взял свою дубинку и быстро побежал к быку. А бык, стоя на коленях передних ног, с силой ударял доской о камень, стараясь освободить свои рога от деревянных кандалов.

Маркел подбежал к быку сзади, сильно ударил его два раза дубинкой по спине. Бык вскочил от боли, но доска у него была уже разбита. Затаив злобу на обидчика, бык, не оглядываясь, убежал в стадо.

После обеда Володька и Ахматша пошли драть корье с тальниковых деревьев. Этим делом они занимались довольно часто. Содранную кору связывали в снопы, клали на солнце. Каждую субботу рано утром Ахматша складывал сухие снопы на телегу, вез в Тютняры к кожевнику Аброське и продавал корье по пятнадцати копеек пуд: кора шла для дубления кож.

Володьке Ахматша привозил кулечек сластей на семь копеек, добавлял пятьдесят-шестьдесят копеек деньгами — вот, мол, твоя половина. Между тем воз корья он продавал за пять-шесть рублей. Но считал, что Володька маленький, с ним можно и схитрить. Вот и на этот раз поехал по корье, а Маркел, наевшись баранины, напившись водки, пошел к своему стаду, сел на кочку. Солнышко его пригрело-приморило, и он задремал, забыв об обиде, которую нанес злопамятному быку.

Бык заметил сидевшего на кочке без движения обидчика, сзади набежал на него и с силой ударил рогами в спину. Бык был большой и сильный, и проткнуть рогами человека не составляло для него труда. Он поднял на рогах проколотое тело пастуха, подбросил кверху и снова поймал его на рога, а когда хлынула кровь, бык озверел окончательно. Он стал с яростью подбрасывать и снова топтать уже мертвого Маркела. Потом, как бы убедившись, что разделался со своим обидчиком и заядлым врагом, остановился, поскреб ногами землю, заревел по-львиному и бросился бежать мимо стада к поповой заимке.

Ахматша и Володька обратили внимание на происшедшее только тогда, когда поднялся отчаянный рев всего стада, возбужденного видом крови. Оглянувшись, они увидели убегавшего к поповой заимке быка и поняли — что-то произошло. Ахматша и Володька подбежали. Труп Маркела был страшен.

Ахматша топтался на одном месте и выл:

— Ай, что он делал, ай, что он делал! Маркел совсем кончал! Волутька, гони попа заимка, сказывай — бык Маркел совсем кончал. — И закричал душераздирающим голосом: — Ай! Заимка-а-а!.. Маркел ульган![14]

Володька побежал к табуну, на уздечку поймал первую попавшуюся лошадь. С места сесть на нее он не мог, подвел лошадь к стану, перевернул вверх дном казан, вылил на землю недоеденный бишбармак, с казана вскочил на лошадь и карьером пустился к поповой заимке. Не доскакав до заимки, он встретил мчавшихся