у ворот зимовья и размахивал факелами.
Красавчик хрипло заржал, птицей промчался во двор и, тяжело дыша, резко остановился у крыльца. От его взмокшей спины и боков валил пар.
— Федор Федорович! — услышал Санька знакомый голос бригадира лесорубов. — Да как же это ты? Да нешто ездят в такую пору ночами? Ах, ты, отчаянная головушка!
— Бывает, — неопределенно ответил отец и, перебросив ноги через борт кошовки, спрыгнул на снег.
— Ну и ну! — не то осуждающе, не то одобрительно проворчал бригадир. — Не иначе счастье за тобой ходит.
А за оградой, леденя кровь, разливался тоскливый многоголосый вой голодной, упустившей добычу, волчьей стаи.
Отец отстегнул от пояса пустой патронташ и бросил его в кошовку.
— Ну, вылезай, сынок, — позвал он Саньку. — Здесь и заночуем.
Он подхватил Саньку под руки, заглянул в глаза и спросил:
— Испугался?
— Что ты, папка! С тобой-то… — слукавил Санька. Очень уж не хотелось выглядеть трусишкой.
— Вот и врешь, заячья душа! Ну, ступай в избу. Я распрягу коня.
— Да не беспокойся, Федор Федорович, — остановил его бригадир. — Я сам сделаю. Иди. Отдыхай. Все еще, поди, сердце заходится?
— Что? — нахмурился отец.
— Как что? — торопливо заговорил бригадир. — Все-таки, что ни говори, гналась стая. Любой оробеет.
— Если бы был один, может и оробел. А с ним, — он кивнул головой в сторону Саньки, — не имел права. А о коне не беспокойся. Он тебе не дастся.
Больше половины избы занимали двухэтажные дощатые нары. На нижней полке и скамье, вокруг сколоченного из струганных досок стола, сидели рабочие и резались в карты. Керосиновая лампа освещала сосредоточенные лица. Стекло ее, разбитое сверху, накрывала побуревшая от жара, свернутая трубочкой газета. У массивной русской печи гудела, выбрасывая снопы искр, железная печурка. Пахло сухим жаром, портянками и луком.
Переступив порог, Санька оказался в центре внимания.
— Это чей такой? — уставившись на Саньку, спросил здоровенный рыжий парень. — Эй, шпингалет! Чей, спрашиваю!
— Сам шпингалет! — огрызнулся Санька, слишком насолило ему одно прозвище, чтобы заводить другое.
— Ха-ха-ха! — загудела изба.
— Но, ты! — снова сказал рыжий. — Полегче! Мы не любим грубиянов. Мы сами грубияны.
— К волкам бы вас! — чувствуя в себе какую-то отчаянную храбрость, ответил Санька. — Вышли бы да поглядели.
— Он нас учит! — выставив два ряда белых зубов, оглянулся на дружков рыжий.
— Оставь его, Вася, — прогудел из угла чернобородый лесоруб. — Не видишь, парень еще не очухался.
— Да как я его оставлю, если он мне нравится? — парень хотел сказать что-то еще, но в это время в избу вошли отец и бригадир.
— Добрый вечер, лесорубы! — весело поздоровался отец. — Все над картами мучаетесь?
— А чем же нам еще заниматься? — заявил из угла бородатый. — Ни шашек, ни кино.
— Точно! — подтвердил рыжий. — Хоть бороду начинай отращивать как Никифор.
— Тьфу-ты! Далась ему моя борода!
— А что? Она тебе идет… Как корове хомут!
— Ха-ха-ха! — загремела изба.
— Тихо! — поднял руку рыжий и повернулся к отцу. — Вот, видишь, председатель. Скукота. Издеваемся друг над другом. А когда мороз лютует? Чуешь, как нам приходится?
Отец нахмурился и негромко проговорил:
— Это ты правильно. Что-то надо придумать. Так, конечно, нельзя.
— У меня есть предложение, — снова сказал рыжий. — Продай нам вот этого хлопца! Он нам пришелся по душе. Верно, ребята?
— Верно!
— У вас не хватит денег! — заявил Санька.
— Вишь, какой бойкий. С ним не заскучаешь!
Отец улыбнулся, поглядел на Саньку и ответил:
— Мне он самому пригодится. Как считаешь, сынок?
— Конечно, пригожусь.
— Вот, видали?
Потом отец стал расспрашивать лесорубов, все ли у них есть из необходимого. Как идут дела с выполнением плана? Не бывает ли перебоев в продовольствии. И закончил вопросом, что надо еще?
— Водки бочонок! — прогудел из угла бородатый.
— Кому что! — усмехнулся бригадир и виновато поглядел на отца.
— Ну, этого не дождетесь, — сощурясь, ответил отец. — Я не купчик.
— Эх, борода! — покачал головой рыжий.
— Да пошел ты!
— Не обращай на них внимания, — обратился к отцу бригадир. — Дурачатся ребята. Ты лучше вот что, Федор Федорович, расскажи нам как там? Новости какие? Тут ведь все равно что в берлоге. Без газет живем.
— Как без газет?
— Как… Привезут раз, другой, и опять ровно на острове необитаемом.
Отец нахмурился, повернулся к бригадиру.
— А ты вот что. До поселка здесь недалеко. Всегда можно мне сообщить. Нельзя же и самим быть инертными.
— Это верно. Да неловко как-то…
— Ну это не резон. Нечего быть девицами-скромницами. А насчет новостей?..
Отец присел на лавку и стал рассказывать о стахановском движении в стране, о войне Италии против безоружных абиссинцев. Санька слушал и сердце его наполнялось гордостью. Вот какой у него отец! Когда надо серьезный, когда надо веселый, его постоянно о чем-то спрашивают, а он отвечает быстро, почти не задумываясь. От его шуток лица лесорубов расплываются в простодушные улыбки.
Разговаривали долго. И Санька не то от недавно пережитого, не то потому, что время было уже позднее, все чаще клевал носом. Это заметил бригадир.
— Гляди-ка, Федор Федорович, — сказал он. — Сын-то у тебя совсем сомлел.
Отец притянул к себе Саньку.
— Сейчас ляжем, сынок.
Рабочие начали укладываться, сдвигали вглубь нар фуфайки, освобождая место для новых ночевщиков. Только бригадир сидел еще на лавке с низко опущенной головой и глядел на свои большие, лежащие на коленях руки.
Санька забрался на полку, улегся поудобнее и сразу заснул. Но сон был неровным, тревожным. Снились зеленые огоньки волчьих глаз, пляшущие на снегу темные тени. Страх подкатывался под сердце. Санька вскрикивал, пробуждался и лежал с раскрытыми глазами, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то издали протяжному вою. Потом незаметно для себя засыпал снова.
* * *
Ехали молча. Сославшись на головную боль, отец отдал вожжи Саньке, лег на спину и глядел в небо.
Свесившись через борт с коробка, Санька следил, как бежит мимо снежная кромка дороги, сливаясь в сплошную белую полосу, которая то расширяется, когда деревья отступают в стороны, то сужается, и мелькают, мелькают деревья, убегая туда, где исчезает дорога.
На белой целине снежных полян видны волчьи следы. Санька ежится. Ему не по себе. И хотя он отлично знает, что днем на них никто не нападет, все равно боязно.
Красавчик бежит как-то боком и непрерывно стрижет ушами, вздрагивая от малейшего постороннего звука.
Но вот санки вырвались на перевал и впереди, в просветах между сосен, замелькали дома поселка. Совсем недалеко, стоит лишь обогнуть излучину реки, проехать мост, а там налево, за ручьем, и конюшня. И как это всегда бывает, подступило к сердцу томительное нетерпение поскорей очутиться дома.
Санька подстегнул Красавчика, и в этот момент
