поздно, Елизавета Андреевна, у нас репетиции начинаются ровно в одиннадцать, минута в минуту, поздно не встанешь…
– Что ж это, по-твоему, рано – в одиннадцать? Это уже не утро – день. В старину в двенадцать люди обедали.
Прежде тоже у нее был этот тон: мол, никто из вас не знает, что к чему, я одна знаю, слушайте меня. И старину любила упоминать для назидания и образца, хотя знала ее только по книгам и сама никогда в двенадцать не обедала, а прожила среди всяческой ломки и перемен многотрудную жизнь сельской учительницы. «Как я ее слушалась, – подумала актриса, – каждое слово ее запоминала, как дорожила ее похвалой…» Грустно было смотреть на эту худую шею, длинно торчащую из кружевного воротничка.
– В старину люди с петухами вставали, с петухами ложились, потому и были богатырями.
Актриса приняла вид несмышленыша, кругом зависимого от взрослых.
– Вы правы, Елизавета Андреевна.
– Ну да, права.
– Я иногда думаю: как мы действительно неправильно живем.
Елизавета Андреевна подобрела.
– Ну, ваш брат артист статья особая, что правда, то правда. Такие уж у вас производственные условия. В общем-то ты молодец, что сумела достигнуть своей цели. Имела цель и добилась. Каждый человек обязан иметь цель и добиваться, какие б ни были трудности.
– Елизавета Андреевна, – сказала актриса как могла почтительней и мягче, – я к вам собиралась. Так хотелось повидаться. Я так рада, что вам тоже захотелось и вы пришли.
Она достала из чемодана подарки. Елизавета Андреевна была тронута, но сказала:
– А все-таки первая твоя цель была более высокая. Быть артисткой – далеко не то, что преподавать литературу. Согласись.
И не выдержала, спросила:
– Ты замужем?
Потом стала говорить о Гале.
– У нее нет жизненной цели, меня это очень беспокоит. И, не имея цели, хочет ехать поступать в институт. И сама не знает в какой.
– А что, здесь сидеть? – спросила Галя. Голос у нее был низкий, глуховатый.
– Смотря зачем здесь сидеть. Посмотри на Соню.
– Чего мне смотреть на Соню.
– На кого же смотреть, если не на Соню? Соня поступила патриотично: окончила школу и осталась в колхозе. Соня поступила как советский человек.
– А кто в институт поступает – не советский?
– Ты мне скажи, в какой институт ты хочешь? Какая у тебя цель? А раз нет цели, работай в колхозе.
– Что ж, значит, в колхозе тем работать, у кого цели нет?.. Соня эту работу любит, а я не люблю.
– Работу надо любить всякую. Нехорошо так говорить. Получается, что ты колхоз не любишь.
– Что ж мне – говорить, что люблю, когда не люблю?
Они толкли эту воду в ступе упрямо, ни одна не хотела первой выйти из нелепого спора.
– Зато Соня – знатный человек.
– А я не хочу быть знатной.
– А чего ты хочешь?
– Я не знаю.
– Тогда слушай, что я говорю. Вот и мать не хочет, чтоб ты уезжала.
Мачеха вдруг зашевелилась.
– Да я почем знаю, – сказала она. – Хочет – пускай едет, мне что.
Красные огоньки тревожно задрожали возле ее щек.
Елизавета Андреевна поднялась с достоинством.
– Ну хорошо, – сказала она, – в конце концов впереди еще целый учебный год. Мы еще об этом поговорим.
Актриса вышла проводить ее.
– Не знаю, что с ними делать, – говорила Елизавета Андреевна, идя через двор. – Району нужны рабочие руки, и они разбегаются. Ты должна на нее повлиять, как старшая сестра.
– Я помню, – сказала актриса, – как вы горячо меня поддерживали, когда я решила ехать в Москву.
– Ну да. Ты очень была способная. И потом в те годы экономика района…
– А Галя неспособная?
– Менее способная. У нее по математике тройки.
– Как узнать заранее, Елизавета Андреевна, кто на что способен. По математике тройки, а вдруг там что-то такое вызревает… А вообще девчатам в здешних местах приходилось трудно, не знаю, как сейчас.
Елизавета Андреевна озабоченно нахмурилась:
– Да и сейчас. Кто не хочет работать в колхозе, тем у нас плохо. Санатории на зиму сокращают штат. Пансионат то же самое. В магазинах, на почте – какие у нас учреждения? – все укомплектовано, люди держатся за свою работу руками и ногами… Ходят девчонки со средним образованием неприкаянные, злые. А мы их каждый год выпускаем еще, еще…
Их догоняла Галя. Они простились.
– Ты же в школу зайдешь, посмотришь, какие у нас перемены? Мы физкультурный зал оборудовали!
– Непременно зайду, Елизавета Андреевна.
6
Те, кто после войны заселил этот край, устроили кладбище для своих мертвых высоко на склоне, обращенном к западу. Солнце, сойдя с зенита, до вечера светило на пирамидки и кресты, торжественно вознесенные над поселениями живых.
Пирамидок и крестов было не много. Мало кто здесь умер за двадцать лет. Люди переселялись сюда в большинстве здоровые, нестарые, и климат их встретил благодатный.
Давно не было дождя, трава на горе сгорела, могильные холмики были изрезаны трещинами.
Актриса упала на землю, охватила холмик руками, прильнула к нему головой. Ей казалось, что у нее разорвется сердце, и в то же время ощутила облегчение, успокоение, будто эта могила долго ждала, пока она придет, и вот дождалась.
Она лежала, без слов прося у могилы прощения, а солнце, спускаясь к закату, палило ей щеку, а земля под ней была вся горячая.
Поцеловала эту землю, поднялась, стряхнула с себя пыль и былинки. Галя стояла поодаль, покусывая сорванный стебелек. Помолчали, потом актриса сказала:
– Надо будет покрасить пирамидку.
– От солнца облупилось, – сказала Галя. – Пройдут дожди, я опять покрашу.
– Жаль, что цветы нельзя посадить.
– Весной тюльпаны цветут, – сказала Галя, – по всей горе.
– Да! – сказала актриса. – Красные! Я помню!
Она медленно пошла по тропинке, Галя рядом.
– Он был добрей и чище всех людей на свете, – сказала актриса. – Очень он мучился?
– Да нет, не очень. Только выпьет когда.
– Зачем же ему давали!
– Мама не давала. Он потихоньку пил. У соседей трешку займет и пьет.
– За это нельзя судить сурово, – сказала актриса. – Это болезнь, от нее лечат, и не все вылечиваются.
– Очень плакал, как на операцию ложился.
– Боже мой!
– Ничего, говорит, я в жизни не сделал, ничего и никому.
– Ах, неправда! Он воевал, потерял ногу…
– Ничего, говорит, не дал, кроме ноги. Смеется, а у самого слезы текут.
– Боже мой! – повторила актриса и сама облилась слезами. Остановилась и плакала долго, сморкаясь.
Опять пошли. Покрасневшими глазами она смотрела на темно-синее море, такое большое с высоты, на горы, похожие цветом на львиную шкуру, на разбросанные внизу селения, виноградники, белые здания санаториев
