я не ушел! Я же плаваю лучше Мишки и Рафика, да и физически сильнее обоих. Но когда я подбежал, Лозовский и Малахов были уже возле понтона, а Рафик подгребал… Маленький застенчивый Акопян, оказывается, он умел плавать только по-собачьи и все-таки ринулся в воду…
Пока звенья грузили на машины, парни развели костер, чтобы наша героическая пятерка могла согреться и обсохнуть. Мишка в мокрой, облепившей его одежде походил на длинную макаронину с синими губами. Его дружно раздели догола, закутали в бушлаты и посадили у костра. То же самое сделали с остальными, несмотря на протесты Малахова. Ему объяснили, что простуда не разбирает званий, ей все равно, что рядовой, что генерал. Впереди сдача учебки, подготовка к учениям и так далее, что не только взводу, но и роте без него не обойтись. Ввиду своей общественной необходимости Малахов сдался, но разделся в кустах, и туда ему мухой сволокли нагретые бушлаты. Одежду героев распялили на палках и сушили над костром, как иногда дома над газом.
Мишка почему-то долго не мог согреться, дрожал и заикался от холода. Рафик согрелся быстро, но он заикался от природы. Вы бы слышали, комиссар, как они обменивались впечатлениями… Взвод стонал от хохота. А Зуев смотрел на огонь и чему-то улыбался. По-моему, он был доволен случившимся. Зуев из той породы людей, которым по душе экстремальная ситуация, когда надо побеждать врага или стихию. Парни говорили, что он собирается после дембиля в Калининградское военно-инженерное училище. Думаю, что эта профессия для него, а еще больше ему подошли бы воздушно-десантные войска — категоричные там к столу.
Потом Малахов сказал, что отвез нашу песню своему отцу. Я вспомнил, что Микторчик назвал его отца «профессором по стихам», и лишний раз подивился осведомленности Сашки. Профессор, оказывается, назвал нашу песню «плохо зарифмованными пожеланиями» и отдал поэту Вольту Суслову, чтобы тот сделал из них песню.
— А шо отот поэт про нас знает? — засомневался Степа Михеенко. — Нам же не какая-нибудь песня нужна, а наша, солдатская.
Мишкино самолюбие было тоже сильно задето.
— Пожелания… Твой Петр… — Он осекся и надолго закашлялся. Степа со смехом постучал по его спине.
— Хватит, туберкулезный! Все равно в медпункте к Миколе не положат, не надейся.
Солдаты засмеялись. Зиберов бросил со смешком.
— Он без Степанова, как непарный сапог… Ни туда и ни сюда.
Пока мы были втроем, Зиберов, раз попробовав, больше не нарывался. А теперь, видно, решил, что настал его час.
— И ты захотел подобрать ему пару? — спросил я как бы между прочим. — Думаешь, по зубам тебе эта работенка?
Зиберов метнул на меня взгляд, словно потрогал пальцем, здорово ли я раскалился, и ушел на попятную.
— Ну, интеллигенция… Пошутить нельзя — сразу кусаются!
— А ты, главное, не напрягайся, — спокойно посоветовал я, хотя внутри у меня все кипело. — Тебе напрягаловка не по мозгам.
Ну и тип… Интуиция у него, как у первобытного. Шкурой опасность чувствует. Я был на пределе с той минуты, как Вовочка не захотел пойти вместе со мной на риск и открыто показал это. Хорошо, что Зиберов слинял, — я мог бы сорваться. Мишка все еще кашлял, несмотря на старания Михеенко помочь ему, а Малахов задумчиво помешивал палочкой в костре, не обращая внимания на Мишкин кашель и на нашу скоротечную перепалку с Юркой.
— Степан, кончай, почки отобьешь, — взмолился Мишка и продолжил фразу, на которой споткнулся, но как-то нарочито: — Твой Петроград — это тоже песня Суслова?
Никто не заметил нарочитости, а я-то хорошо изучил своего друга…
— Никогда не слышал такой песни, — сказал Малахов, — а насчет поэта, Михеенко, можете не беспокоиться. Он фронтовик.
— Ну, як що фронтовик, — сказал Степа, — фронтовик, то ж зовсим другое дило. А когда писню привезете?
— Съезжу в город, и получите. Чтоб к строевому смотру выучили. А музыку подберет Лозовский. Справитесь, Лозовский?
— Постараюсь, товарищ лейтенант, — сказал Мишка.
Я положил в костер хвороста, обломки жердей, нарубленных для машин, и отключился от разговоров. Судьба песни меня не трогала. Получится — не получится, что в мире от этого изменится? Мишкин общественный энтузиазм меня умилял, но и только. В конце концов, каждый коротает время по-своему… Я думал о том, что из-за Зуева наша тройка если не раскололась еще, то дала глубокую трещину. Даже Зиберов это понял. И вдруг жутко затосковал по Степанову… Хоть бросай все и беги в медпункт. Я пересел поближе к Мишке.
— Смотаемся к Николаю?
— Из учебки?
— Быстро и бесшумно.
— Понял. На месте разберемся.
Я твердо решил: если Мишка откажется, сбегаю один. Просто приду и скажу: «Здравствуй, друг». А за этим, как в романах между строк, будет стоять: «Как твои раны? Выздоравливай скорей, нам… нет, мне тебя здорово недостает. Можешь пилить меня хоть на четвертушки, не обижусь. Только не молчи и не гляди в сторону, как Вовочка…»
А ветер не стихал. Начал накрапывать дождь. Капли были полновесными, перезревшими — того и гляди хлынут стеной. К счастью, одежда успела высохнуть, только лейтенантов китель был сыроват под мышками и борта у воротника. Но Малахов надел его сырым, не слушая уговоров подождать немного.
— На мне высохнет. Не сидеть же нам здесь до обеда…
— Погодка! — сказал Зиберов. — В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит.
Он сказал это вроде бы шутя, но у парней начало гаснуть настроение. До этих слов все были в приподнятом, лихом состоянии духа, словно не четыре человека во главе с лейтенантом спасли положение, а весь взвод. Может, чужая удача, отчаянный поступок заразительны, как вы думаете, комиссар? Уверен, если бы понтоны разметало водой вторично — бросились бы в воду все. Наверное, человеку нужно хотя бы увидеть, что можно… Что ничего не страшно, если за тобой идут другие.
Слова Зиберова упали во взвод, как закваска в молоко. Парни вдруг вспомнили, что погодка действительно того… не сахар, и ветер ледяной продувает насквозь, и дождь вот-вот хлынет…
— Зиберов, никак собаке позавидовал? — спросил с презрением Лозовский.
Зиберов оскорбился. Он же никого не хотел задеть, он просто сказал свое мнение…
— Точно. Позавидовал теплой конуре. А что, нельзя? Может, ты у нас морозоустойчивый, а я замерз.
— И я, — сказал Павлов, засунув руки в рукава бушлата. — Я в детстве фурункулезом сильно болел, врачи говорили, от простуды это бывает.
— Надо было на полигоне сначала потренироваться…
Малахов не растерялся, когда понтоны мотало по реке волной, а сейчас не знал, как поступить. Зиберов нахально
