«Но мы же едем спасать моего отца!» – чётко услышала Джейн свою мысль и даже удивилась, услышав собственный ответ:
– Как я могу вам помочь?
Катерина Михайловна ответила не сразу. Она, как и Данилыч, вглядывалась в метельную темноту. Джейн посмотрела туда же, ничего не увидела, но услышала конский топот.
– Пятеро, не больше, – сказал Данилыч. – Катерина Михайловна, вы тоже в церкви погрейтесь, народ-то шальной. А мы с Александром Петровичем постараемся им зубы заговорить.
– Советуешь, Данилыч?
– Да, Катерина Михайловна. Челядь без барина большой гурьбой не ездит, а будет барин, тогда уж вам с ним беседовать. Сейчас с ними его нет.
– Как скажешь, Данилыч, – послушно ответила Катерина Михайловна, взяла Джейн за руку и шагнула к церкви.
– Барыня, не погубите. Отдайте им меня, они же убьют Алешеньку, – запричитала Лиза, выглянув из церкви. Катерина Михайловна резко цыкнула на неё.
Саша успел отлучиться к экипажу и вернулся с саблей. Ещё успел сказать Джейн, входящей в храм, что вот она, та самая картинка, о которой ты мне говорила: тут и тройка с молодыми, тут и встреча у церковного крыльца, и волки следом.
«В какую страшную сказку я попала», – подумала было Джейн, но опять сказала вслух совсем другое:
– Sasha… – А так как не знала, чего пожелать по-русски, и даже не знала, что пожелать по-английски, сказала слова, от которых улыбнулся и Саша, и Данилыч, когда Саша ему перевёл: – Постарайтесь не замёрзнуть.
Из метели вырвались четыре всадника.
* * *– Слушаю очень внимательно и надеюсь, что рассказ окажется настолько ценным, что не вынудит меня после его окончания передать вас в руки полиции за бродяжничество. Собственно, я так и собирался сделать, узнав, что сэр Фрэнсис находится в России, а вы – здесь.
– Собирались, но не сделали, – усмехнувшись, ответил Счастливчик Джон. – Любопытство – не то качество, которым вы обделены. Но это не главное. Я скажу только одну фразу, и вы задумаетесь, что лучше – грозить мне полицией или думать, как вместе выходить из этой гнилой истории.
Мистер Стромли выжидающе взглянул на собеседника.
– А вот и фраза, которая родилась у меня пять месяцев назад, жаль, сказать было некому. Девчонка сбежала из дома, потому что подслушала наш разговор.
– Черт! – не сдержался мистер Стромли. – Тогда какого же черта…
– Какого же черта я сейчас не сижу в тюрьме в Йорке или Портсмуте, облегчив свою душу показаниями против вас? – усмехнулся Счастливчик Джон. Его голос стал окончательно хриплым, лицо вытянулось, стало серым, как зимний сумрак. Если он ещё чего-то боялся, то явно уже не стеснялся. – Да, сэр, если бы не моё решительное сопротивление этой перспективе, этим бы все и кончилось. Так что благодарите и ваше счастье, и меня лично. Но сейчас я голоден и хотел бы подкрепиться перед рассказом.
Дядя Генри отдал соответствующий приказ через тётю Лиз и обернулся к Счастливчику Джону, чтобы услышать следующее:
– Если еду уже несут, тогда продолжаю. Я проник на корабль, идущий на Балтику, причём на самых законных основаниях из всех возможных в моем положении – используя рекомендательное письмо, выкраденное моим приятелем у американского репортёра. На корабль я сел в Копенгагене – там было проще – и через четыре дня стал свидетелем неприятного открытия. Выяснилось, что, вопреки вашим сведениям, капитан Летфорд отплыл на крымский театр войны. Более неприятное открытие последовало через пару минут, когда стюард-бой, уронивший поднос с грязной посудой, признался, что он – дочь сэра Фрэнсиса.
– Черт! А как я надеялся…
– Что она попала под поезд или её растерзали лисицы в парке? – усмехнулся Счастливчик Джон. – Нет, сэр, вы сами научили меня мудрости: если человек пропал не на ваших глазах, он найдётся, когда вы сами желаете этого меньше всего. Согласитесь, мудрость получила блистательную иллюстрацию…
– Дальше! – перебил его мистер Стромли.
– Дальше отважная девочка приготовилась объяснить командованию корабля причины своего поступка, заодно обвинив и меня. Скажите мне спасибо: я смог объяснить ей взглядом, что лучше воздержаться. Вообще-то, я был готов познакомиться с ней поближе, но она сбежала той же ночью… Не перебивайте, да, сбежала в открытом море, прихватив пятерых русских пленных и русскую призовую шхуну. Вы славитесь умением разбираться в людях, сэр, но эту девчонку вы недооценили.
– Дальше! – тихо сказал дядя Генри, так же хрипло, как и его собеседник.
– Дальше мне известно только о себе. Девчонка с равными шансами могла утонуть в волнах, быть съеденной на берегу волками, попасть в Петропавловскую крепость или Сибирь, добраться до Севастополя. Принимая во внимание её ухватки, последнее вероятнее всего. Это произошло?
– Судя по письму от сэра Фрэнсиса, отправленному в конце января, ещё нет.
– Тогда я начинаю рассказ о своих несчастьях. Девчонка оказалась гениальной маленькой дрянью. Она не только сбежала, но и свалила вину на меня, тремя косвенными уликами. Для серьёзного обвинения их было недостаточно, но мне сохранили свободу лишь взамен на обещание дать объяснения полиции в первом британском порту. Так как американец мог предупредить легавых о возможном самозванстве, эта встреча мне не улыбалась.
Принесли еду, и беседа прервалась минут на пять. В дальнейшем Счастливчик Джон продолжал жевать и рассказывать.
– Мне надо было спасать и себя, и вас. К счастью, на обратном пути корабль зашёл в уже знакомый мне Копенгаген, к тому же – ночью. Я смог спустить шлюпку и простился с «Саут Пасификом». Боюсь, выгребая в гавани, я недостаточно возблагодарил все небесные и адские силы, поэтому фортуна повернулась ко мне своей костлявой и унылой задницей.
– Без поэтических фантазий!
– Что вы, сэр. Поэтические фантазии сыграли главную роль в том, что я сейчас сижу и доедаю этот замечательный ростбиф. Итак, началось невезение: почти у берега шлюпку опрокинула волна от проходящего парохода. Грех жаловаться на неудачу: меня не затянуло под винт, я не утонул, но лишился багажа и верхней одежды. Я стоял на датском берегу, мокрый и без гроша в кармане.
Глава 5, в которой Саша и Джейн выигрывают каждый своё сражение, Счастливчик Джон из подчинённого становится компаньоном, а ротмистр Сабуров превышает свои полномочия для блага государства
– Это вы, Александр Петрович, правильно сделали, что пистолеты не взяли, – заметил Данилыч, – вы и с сабелькой-то поосторожнее. В горло не колите, в фигуру не тыкайте, старайтесь насмерть не зарубить. Я-то человек богомольный: убью, так грех потом отмолю, а вам на душу брать ни к чему.
– Я же на войну еду, – улыбнулся Саша (а улыбаться ой как не хотелось!).
– Война – дело другое, – ответил Данилыч, – закон, опять же, смертоубийства не любит. Ладно, потом договорим. Слева от крыльца наледь, не поднимутся, а вот справа зайти мне могут за спину. Встаньте там и стойте.
Сам Данилыч занял позицию перед церковным крыльцом. В правой руке был кнут, в левой – пехотный тесак. «Я лучше всего с уставным оружием управляюсь, – заметил он, – а фузея со штыком не для поездок».
Увидев людей у церкви, всадники поскакали к ней. Как заметил Саша, зрителей на улице села не было. Если лихая тройка, а позже лихие всадники и вызвали любопытство, его удовлетворяли, не выходя и не высовываясь.
Не доехав, один из верховых остановился, свесился с седла и подцепил в снегу какую-то белую вещичку.
– Здесь они, сукины дети! – радостно гаркнул он. – Исповедуются в грешках!
– Ну, для пострела надо и отпевание заказать, чего дважды ездить, – хохотнул второй. – Э, а дружки-то[69] чего на улице? Места не хватило?
Всадники смотрели на Сашу и Данилыча, а те – на них. Данилыч – равнодушно, а Саша, пожалуй, с интересом. Дворни он видел всякой и немало – Лев Иванович любил принимать гостей, хотя визиты отдавал нечасто. Но граф Изметьев в Рождествено не жаловал, потому Саша такие рожи видел лишь в Петербурге, на Сенном рынке[70]. То ли граф нарочно отбирал в псари за наибольшее сходство человеческого лица с собачьей пастью, то ли это были черты, приобретённые на псарне.
И лишь в одном лица графских холопов отличались от собачьих морд. Пёс или свиреп без оглядки, или трусит. Здесь же под ухмылкой наглости и самодовольства виднелась неизбывная основа страха.
– Эй, а вы здесь чего? – спросил, подъезжая, псарь-здоровяк, в сдвинутой набок папахе. – Аль думаете, на вас арапников не припасено?
– Барыня в церкви молится, просила, чтоб не беспокоили, – ответил Данилыч, – а это Александр Петрович, молодой барин. Ни рук, ни языков распускать здесь не к месту.
– Бааарин, – протянул псарь. – У Дмитрия Львовича гостевали и баре – на конюшне их драли. А ну, дай дорогу! – И, видя, что приказ не выполняется, приказал: – Тимошка, пошевели!
