Ютта Рихтер - Я всего лишь собака

А мы, овчарки, когда смотрим в полнолуние на небо, видим собаку на Луне, и грустим, и воем ночь напролёт, вспоминая эту печальную историю.

Жаль, что Малышка не очень хорошо понимает по-собачьи.

Когда я закончил свой рассказ, она вопросительно посмотрела на меня, а потом вскарабкалась на колени Фридберту и снова спросила:

— Папа, скажи, а собаки умеют плакать?

Фридберт наморщил лоб и задумался.

Я с нетерпением ждал, что же он ответит. Честно признаться, мы, овчарки, уверены, что люди маловато знают об этом мире.

Мой дядя Ференц говорил:

— У них плохой нос, никудышные уши, короткий язык, и бегают они на двух лапах. Они не могут без нас управиться со стадом. Я вам так скажу: собаки дадут сто очков вперёд человеку, так и знайте!

И вот я себя спрашиваю: что известно Фридберту о наших повадках?

Мицци лежит на батарее.

В комнате так тихо, что слышен каждый вдох.

Он медлит с ответом: может, у людей и мозги работают медленнее, чем у нас?

— Мне кажется, что умеют, — отвечает наконец Фридберт, — хотя их плач не похож на наш, человеческий. У собак нет слёз, они просто опускают хвост, тихо поскуливают и забиваются в укромный уголок. Если пёс загрустит, он не станет носить тебе палочку, играть с тобой, и от еды может отказаться, даже шерсть у него потускнеет — смотришь на такого бедолагу, и сердце сжимается от жалости.

— А откуда ты это знаешь? — допытывается Малышка.

Фридберт ответил ей не сразу.

— Ты, наверное, не помнишь, — начал он совсем тихо, но я навострил уши и вот что услышал, — когда Антон у нас появился, он был очень-очень грустный пёс, самый несчастный, какого я встречал в своей жизни. Он приехал к нам из Венгрии. Там ему пришлось нелегко. Его с тремя братьями нашли в какой-то коробке перед собачьим приютом. Щенята умирали от голода. Двоих братьев спасти не удалось, было уже слишком поздно.

Но Антона в приюте всё же выходили и поместили потом в клетку к старой слепой овчарке, которую все звали дядюшкой Ференцем. Нам рассказали, что этот старик очень трогательно заботился о малыше. Согревал его по ночам, вылизывал ему животик, когда щенок скулил. Антон не сразу поправился. Сначала у него был жалкий вид, он пугался любой тени на стене и каждую ночь плакал и скулил.

В полнолуние ему было страшнее всего. Он садился у окна, задирал голову и выл, словно волк. Прошло очень много времени, прежде чем Антон забыл своё горе.

Вот оно как…

Выходит, правду не скроешь.

Тайное всегда становится явным, так говорил дядюшка Ференц.

Я ушел, лёг под стол и уткнул морду в лапы.

Фридберт закончил рассказ и снова замолчал.

Малышка же быстро слезла с отцовских колен и забралась ко мне под стол.

Она меня гладила и ласкала — долго-долго. Ах, какие у неё лёгкие нежные ручки, они касаются шерсти, как собачий язык!

А потом она прошептала мне на ухо:

— Теперь я знаю, почему ты так воешь на луну. Ты видишь там ту белую собаку, верно?

Я молча кивнул и лизнул её в руку.

Нет, я не жалуюсь.

По большому счёту, мне повезло.

Я так люблю эту девочку!

Меня зовут Антон. Я венгерская овчарка.

Я есть на самом деле, и Малышка тоже, она растет не по дням, а по часам, и теперь её зовут Лили.

Я живу в Германии, в старинном замке на воде в Мюстерланде.

Мне здорово повезло: меня спасла служба охраны животных.

Так у меня появился свой дом и лучшая в мире семья.

Замок Вестервинкель, март 2011

Пушта — обширное безлесное, покрытое то травой, то вереском степное пространство в низменной части Венгрии. — Прим. перев.