поседел, стал худым или, наоборот, потолстел и отрастил бороду.
В прихожей раздался звонок. Взволнованный ожиданием близкой встречи, Артем посмотрел на дверь.
Щербатов вошел в комнату, на ходу расстегивая пальто. К Артему он обратился запросто, будто знал его всю жизнь и ничуть не удивился, встретив его здесь.
— Пришел! Ну, здравствуй, парень. Чего гляделки-то вылупил? Вылезут, обратно не запихнешь. Дай-ка я посмотрю на тебя. — Он подошел к Артему, повернул за плечи лицом к окну и одобрительно кивнул. — На батьку похож. Только тощий очень. Ровно скелет какой. Ну, садись, разговор будет.
Артем сел, вглядываясь в лицо Щербатова. Глаза действительно смешные. Брови лохматились над ними, а усы, тронутые сединой, от улыбки поднимались вверх...
«А ведь он тоже «Буревестник», — подумал Артем.
— Отец о тебе спрашивает, — тихо сказал Щербатов.
Артем, задохнувшись, вскочил:
— Он здесь?
— Не здесь, не здесь. В письме спрашивает. Вот ведь ты какой нервный, аж позеленел весь.
— А вы?
— Что я?
— Мне сказали... родственник... дядя...
Щербатов, усмехнувшись, протянул широкую ладонь, положил ее на плечо Артему и легонько встряхнул:
— У меня таких племяшей — вся Россия. А батьку твоего я лет десять знаю.
— Где отец? — спросил Артем, стараясь не волноваться.
— Все там же, — пожал плечами Щербатов. — Только вот друзей теперь у него стало больше. Все-таки разыскал тебя. Письмо от знакомого получил.
— От кого?
— Ну, это, брат, мое дело.
Артем покраснел. Он понял, что такие вопросы нельзя задавать.
Щербатов смотрел на Артема, и все серьезнее становилось его лицо. Смешливые глаза стали печальными, он понимал, что перед ним сидит всего-навсего семнадцатилетний паренек, не видевший родительской ласки, испивший за свою недолгую жизнь полную чашу житейских горестей, испытавший полуголодную жизнь, хвативший лиха.
— Пойдешь на завод? — спросил Щербатов. — К себе в цех возьму. Поговорю с мастером. Если какая дурь в тебе и осталась, — выбьем, так и запомни. Где завод Металлической компании, знаешь? Завтра к восьми утра подходи к проходной. Кстати, кто это такой — Рогожин? — Он снова сел, приготавливаясь к большому разговору, о котором как будто совсем забыл. Артем рассказал ему все, что знал о Рогожине, и Щербатов задумчиво провел руками по лицу.
— Удобно тебе у него оставаться?
— Не знаю. Чужое у него все какое-то.
— Да, брат ты мой. Ненадежный этот твой офицерик. Сегодня у него одна блажь, а завтра другая. А тебе надо что попрочнее... Ну ладно, чего-нибудь придумаем. Значит, до завтра. — Он крепко встряхнул Артему руку, помог надеть шинель, спросил: — Не голодаешь?
— Нет. Сейчас нет.
— Ну, не хлебом единым, говорят, бывает сыт человек. — Щербатов, хитро улыбнувшись, подтолкнул Артема к двери.
...Опять хлюпала под ногами снежная жижа. Артем шел и чувствовал, как что-то новое, неизвестное входит в его жизнь. И это новое манило, — ведь впереди были такие люди, как незнакомый еще вчера, знавший его отца и поэтому совсем близкий Щербатов.
Артем не заметил, как быстро спустились короткие январские сумерки и наступила ночь — промозглая, холодная в расплывающихся огнях редких фонарей.
Легко было идти по затихающему городу и чувствовать себя в необъяснимой связи с ним, этим городом, с его огнями, отраженными на мокрых, оледенелых мостовых, далекими звонками трамваев, еще более далекими паровозными гудками. Он впервые видел, как собирается заснуть этот холодный каменный город, такой чужой и чопорный днем и такой по-рабочему усталый вечером.
Ветер гнал тучи, и незаметно начался медленный, тяжелый снегопад. Стало светлее от мириадов снежинок, которые неслись по воздуху, падали на оледеневшие после оттепели тротуары и мостовые.
Артем потерял счет времени и уже не думал, что Рогожин и Надежда будут выговаривать ему за позднее возвращение. Ему было хорошо сейчас. Он разогрелся от быстрой ходьбы.
Шел быстро, подняв голову и подставляя улыбающееся, разгоряченное лицо навстречу летящим снежинкам. Он чувствовал себя счастливым и не задумывался, откуда у него это ощущение — скорее всего от того, что впервые за долгие годы понял, что не один в этом большом, сложном мире.
Почему он не догадался спросить адрес отца? Нет, не надо писать, — он не умеет писать грамотно, пускай сначала напишут другие. Отец... Сейчас он был ближе к нему, чем когда-либо за все эти годы.
2. На заводе
Тревожный январь 1917 года Артем встретил на новой квартире, в которой, скрываясь под фамилией Петрова, жил Лосев, — к нему Щербатов и привел Артема. Встреча с Лосевым была сердечной. Он сразу узнал Артемку.
— А, это ты, — радостно воскликнул Лосев. — Мы с ним старые знакомые, — сказал он Щербатову. — В Вологде познакомились. Он, брат, меня дважды из лап жандармов выручал.
Лосев обнял и поцеловал Артемку. А он, никогда не видевший ласки, так расчувствовался, что не мог вымолвить слова. Стоял и молчал.
— Ну, чего же ты?.. Снимай свою шинель, теперь вместе жить будем. У меня нет никого, и ты один. Вдвоем нам веселее будет. Куда его пристроим? — спросил Лосев Щербатова.
— Он уже работать начал. К Лапшину его под руку пристроил. У дяди Саши он скоро фрезеровщиком станет. Ему очень надо в рабочем котле повариться. В голове у него еще каша.
— Дядя Саша научит, да и мы ему подсобим, поставим парня на дорогу, — ответил Щербатов.
Лосев работал на «Айвазе». Утром они вместе с Артемом выходили из дома и расставались только на Выборгской.
Новая жизнь, начавшаяся так неожиданно, встреча с Лосевым и бесконечные, допоздна, разговоры с ним, прочитанные книги словно бы пробудили Артема. Так бывает с человеком после долгого сна, когда он внезапно проснется и еще долго недоумевает: как же это все получилось, где он, что с ним?
Было бы неправильно утверждать, что Артем все понимал, во всем разбирался. Многое для него оставалось непонятным. В самом деле, хотя он и прошел тяжелую школу нужды и лишений, но учился мало, читал книги без разбора, с людьми встречался в большинстве недобрыми и темными. Дубец был первым, кто ответил Артему на его вопросы. И вот в Питере — Иван Васильевич Щербатов, Лосев, Лапшин. Незаметно, но настойчиво они направляли его внимание, его мысли на сложные отношения, существовавшие в то трудное и грозное время, давали читать хорошие,
