всем птенцам. Но сейчас незачем. Еды у нас достаточно. Пусть живут.
– До тех пор, пока не понадобятся? – не сдержал усмешки Слава.
– Ну да.
– А ты тот ещё засранец. – Слава мгновенно забыл злость и сдавленно засмеялся. Красные пятна на его коже пропали.
Юра весёлости брата не понял и только качнул головой. Очир по-прежнему не объявлялся.
Следопыт глубже заходил в лес на дне кальдеры. Догадывался, что спускается напрямик к останцу, стоявшему в самом центре, но каменного великана отсюда не было видно, его загораживали кроны деревьев.
Человеческие следы больше не попадались. Тайга густела с каждым шагом. Тут даже в полуденный час стояли затхлые сумерки. Помимо привычных запахов появился странный, прежде не знакомый Очиру запах – не то прогорклого масла, не то пихты. Следопыт вышел к ручью. По его извитому берегу идти было легче. Понюхал воду и поморщился. В итоге отпил из висевшего на поясе бурдюка.
Вскрикивали птицы. Они держались высоко, под кронами, а к земле спускаться не хотели. Лишь один раз Очир заметил дятла – тот выдалбливал ель. Сам чёрный, неприметный, а шапка на голове горит красным. Изредка по стволу перебегали белки: спустившись от верхушки, вышлёпывали пузом по комлю 43, глухо стучали коготками, перебежками пробирались к вздыбленным корням, рыскали по ним, а потом, испуганные появлением человека, быстро взбегали наверх и замирали среди ветвей.
Земля стала влажной, заболотилась. Появились комары. Какие-то странные – чёрные с коричневыми полосками. Очир прежде таких не встречал. Они жадно пищали над ухом, набивались в глаза, на вдохе залетали в нос и горло, приходилось отсмаркиваться, отхаркиваться. Следопыт срéзал от ели махровую лапу и теперь обмахивал себя. Идти старался как можно тише.
Очир опускался на дно кальдеры, и ему это не нравилось. С каждым шагом затаённость леса пугала всё больше. Утонув в сумерках бездыханной чащобы, охотник чувствовал, что попал в далёкий, ему неведомый мир. Не верилось, что всё происходит в сердце Саян. Подняв голову, Очир старался поглубже вдохнуть. Воздух оставался тяжёлым, густым. Никак не удавалось надышаться. Деревья складывали друг к другу свои гнутые мохнатые крылья, и под такой полог солнечный свет проникал скупо. Седой лишайник был разбросан по веткам, будто клочья изодранных париков. Без ветра всё стыло в бездвижности. Только тихо покачивались кроны лиственниц.
Не встречалось больше ни дятлов, ни белок, даже комары пропали. В тишине шаги казались особенно громкими, и следопыт старался идти ещё медленнее. Ускорялся, лишь оказавшись на пересыпанных жёлтыми иголками мшаных полянах – они скрадывали любой, даже быстрый шаг.
Вместо человеческих следов на грязевых проплешинах стали попадаться свежие следы медведя. Очир склонился к одному из них. Потрогал. Убедился, что вода ещё не налилась в отпечаток.
– Минут пятнадцать, – прошептал следопыт, но, понюхав пальцы, не уловил медвежьего запаха. Это было странно.
Очир пошёл по медвежьему следу. Тот терялся в траве. Появлялся плохо пропечатанным, слабым. Лишь изредка – на земляной зализине 44 – ложился целиком, с острыми ямками от когтей. Очир никак не мог высчитать возраст зверя. По размеру стопы – взрослый, не меньше десяти лет. По длине шага – совсем юный. Да и шёл он как-то странно: с медвежьей раскосостью, но при этом ровно, почти как человек. Звери так не ходят: петляют, идут там, где человеку пройти неудобно, – через кусты, под низко растущими ветками. Ни разу не встретились все четыре отпечатка сразу, они бы многое рассказали о медведе.
Звериная тропка выводила Очира к лежанкам, устроенным в овраге или под зарослями тальника. Трава здесь была свежепримятой. Следопыт шёл за зверем буквально по пятам, готовился увидеть его за любым из деревьев, но, склонившись над очередной лежанкой, опять насторожился. На сломах трава была зелёной, даже не начала покрываться плёнкой. Её сок не загустел. Лежанка свежая, никаких сомнений. Но она совсем не пахла! Когда медведь поваляется на траве, от неё ещё долго тянет крепким запахом зверинца. А тут – ни намёка.
Очир нашёл клочок шерсти. Медвежья. Но шерсть, как и следы, как и лежанка, ничем не пахла. Очир мотнул головой. Прислушался. Вокруг томилась тишина. Ни единого скрипа или свиста. Ни птиц, ни зверей. Следопыт подумал, что где-то здесь спрятался зловонный источник, придавший воздуху горечь, распугавший зверьё, а теперь обманувший обоняние Очира.
Нужно было возвращаться. Следопыт обещал себе, что пройдёт ещё не больше ста метров и направится назад. Обошёл несколько деревьев. Замер. Остановился на полушаге. И медленно, стараясь не шуметь, взял ружьё наизготовку. В груди спокойно, но как-то уж слишком гулко билось сердце. Очир затаил дыхание. Напряг глаза, боясь, что горький воздух отравил не только его обоняние, но и зрение.
——
– Не согласен, – зевнул Юра.
– Ну смотри… – оживился Слава.
– Слушай, хватит уже.
– Вот как ты отличишь малодушие от умения вовремя затормозить? – Слава отказывался замечать поскучневшее лицо брата. – Вот идёшь по бурелому. И вдруг говоришь себе, что пора уже встать ночёвкой, что лучшего места не найти, а если пораньше ляжешь, то и выйдешь до рассвета. Чего тянуть? А? Как тебе ситуация? Можно ли себе верить? Вдруг в тебе говорит не мозг, а уставшее тело? Тело-то близорукое, просчитывает на один шаг. Пойди разберись. Тут тебе протаранить ещё километр – и найдёшь полянку, нормально поставишь палатку и выспишься. А ты подумаешь, что не малодушничаешь, не ленишься, а только…
– Тихо, – буркнул Фёдор Кузьмич.
Слава замолчал. Насторожился. Ничего не услышал в округе. Только птицы кричали. Но Слава знал, что отцу лучше не перечить, и отошёл в сторону. Решил пройтись по лесу.
– Сядь, – тихо, но отчётливо сказал Фёдор Кузьмич.
Слава послушно сел на траву. Нахмурился, не зная, чем себя занять.
– Что делать, если он до темноты не вернётся? – спросил Юра.
– Там видно будет.
– Можно выйти в обход. Посмотреть, что тут.
– Там видно будет, – повторил егерь и отчего-то приложил к земле ладонь. Долго держал её, прежде чем отнять.
– Что говорит земля? – улыбаясь, спросил Слава.
– Что болтливые умирают первыми. – Егерь даже не посмотрел на младшего сына.
Улыбка Славы поблёкла. Он не любил, когда отец так ему отвечал. На всякий случай тоже опустил ладонь на землю. Затем и вовсе встал на четвереньки – приложил к ней ухо. Ничего не услышал и не почувствовал.
——
У Очира онемели ноги. Он по-прежнему не шевелился. Боялся выдать своё присутствие. Впереди, в двадцати шагах от него, стоял плетень 45. Самый настоящий плетень из ивняка. Ничего не огораживая, он тянулся от одной лиственницы к
