точку вместе с древними геометрами как на часть линии или, согласно новейшему определению, как на оконечность линии, во всяком случае необходимо, чтобы она существовала, ибо линия без оконечностей быть не может, как не может быть ни поверхностей без линий, ни тел без поверхностей. Отвергните точку и вы уничтожите всю геометрию. Самый круг, который есть искривленная линия, не мог бы существовать без центра, который есть точка. Это же самое применимо и ко всем прочим наукам. Ньютон на едином открытии силы притяжения основал астрономию, ознакомил с системой мира и объяснил движение небесных тел. Наука управлять людьми, быть может, труднейшая из всех наук, может ли она одна быть изъятием из этого общего закона, и единственная из всех — могла ли бы она существовать без основы? Основа, единица, росток, точка — и даже истинная точка опоры этой науки есть
личная свобода. Отнимите эту основу, и наука политики исчезнет. Самим животным природа даровала эту свободу, без которой они не могли бы существовать. Лишите людей личной свободы, и вы поставите их ниже животных; вы уничтожите самое чувство собственности — эту главную связь обществ, этот источник силы государств; ибо какой собственностью может обладать человек, не принадлежащий себе самому, не смеющий мыслить или действовать иначе, как по воле другого, которая всего чаще противна его собственной, его интересам и его благополучию.
Что сказали бы о профессоре математики, не имеющем понятия о том, что единица и точка суть основы этой науки?
Екатерина Великая для достижения своей цели не ограничилась уважением личной свободы, но она еще и увеличила ее права, зная, что это первое основание начала силы и благополучия государства.
Оградив этими мерами спокойствие внутреннее, она перенесла свое внимание на положение военных сил, охраняющих его со стороны внешней. Но дабы эта охрана была действительна, необходимо армии быть святилищем чести. И в силу таких соображений она достигла того, что возбудила это сознание в высочайшей степени. В ее время ни один офицер не мог бы перенести обиды, будучи обойден производством, при котором произвол, взяв верх над старшинством, благоволит всего чаще лишь низости и интриге. Чувства деликатности были до того утончены, что одного опасения навлечь на себя неудовольствие государыни было достаточно, чтобы довести человека до отчаяния{6}.
Генерал Воронов, бывший начальником ревельского порта, мне хорошо знакомый, был поражен апоплексическим ударом при одной мысли, что не угодил Екатерине II, и от того умер[28]. Поэтому-то государыня и говорила: “Я хвалю вслух, а журю втихомолку”. Младший мой брат, камер-юнкер, приехал однажды очень поздно вместо назначенного служебного часа, и она не преминула сделать ему выговор, но сделала его под видом похвалы нашему отцу: “В течение пятидесяти лет, — сказала она, — он всегда исполнял свои обязанности с величайшей точностью и тем оказал знатные услуги своей родине. Как было бы досадно, если бы дети его не следовали столь прекрасному примеру”. Присутствовавшие при этом разговоре, но не слыхавшие ее слов, вообразили, что брат мой на высоте Фаворы, тогда как он никогда не бывал ни в таком смущении, ни в таком горе, как в эту минуту, даже когда впоследствии Павел I в запальчивости разжаловал его, сослал, лишил камергерского ключа и подверг его надзору в деревне, во все продолжение своего царствования. И все эти немилости были ему возмездием за поступки похвальные.
В отношении принца Нассау[29] после потерянного им сражения Императрица Екатерина поступила, как Император Марцелл обошелся со своими воинами, когда они после поражения при Диррахиуме сами явились, отдавая себя на муки и наказания, а он более утешал, нежели укорял их.
Что же касается до повышений в чине не в очередь, то Екатерина слишком хорошо знала бедственные последствия, порождаемые ими, как в отношении нравственном, так и относительно происков и недостойных протекций. В начале ее царствования отец мой, по наветам своих врагов, подвергся опале[30]. По старшинству производства он стоял выше прочих офицеров, которым Императрице угодно было пожаловать чины. Она приказала доложить ей список моряков, несколько раз его пересмотрела и сказала: “Этот Чичагов — тут, у меня под ногами…” Но она отказалась от подписи производства, не желая нарушить прав того человека, на которого, по ее мнению, имела повод досадовать.
Когда генерал (аншеф) Суворов, путем своих удивительных воинских подвигов достиг, наконец, звания фельдмаршала, она сказала генералам, старейшим его по службе и не повышенным в чинах одновременно с ним: “Что делать, господа, звание фельдмаршала не всегда дается; но иной раз у вас его и насильно берут”. Это, может быть, единственный пример нарушения ею прав старшинства при производстве в высшие чины, но на это никому не пришло даже и в голову сетовать: настолько заслуга и высокое дарование фельдмаршала Суворова были оценены обществом.
Систематический обход старшинства, терпимый офицерами и армией, допускает существование людей без чести и без всяких возвышенных чувств. Если люди отступились от драгоценнейшего из всех своих прав и сокровищ — от чести, если она не в безопасности от посягательства, зачем им прочее? Можно ли жить, когда уязвлена честь?
Истинное сознание чести должно быть тесно связано с причиной неизменной, вечно почтенной, равно как и с благоденствием, спасением, любовью к отечеству, народной славой; ибо все эти чувства самые прочные и долговечнейшие из всех чувств человеческих. Великий воин только тогда может заставить преклоняться пред собой, возбуждать восторг своими деяниями и поступками, когда подвиги его подъяты в защиту не его личных, но народных интересов. С падением героя, к колеснице которого люди желали приковать себя, рушится и всякое к нему чувство. А известно всем, как могут падать люди.
Честь подразделяется на истинную, ложную и местную, т. е. относительную. Первая применима повсюду, вторая — нигде не у места, а третья — и туда, и сюда.
Если производство в чины по собственному выбору было выгодно Бонапарту, знавшему почти всех своих офицеров, так как он сам служил в их рядах и сам, впрочем, был одарен великим тактом, — то правило это неприменимо ко всем.
Во Франции со времени падения Бонапарта замечательнейшие военные люди признали способ производства по выбору слишком уступчивым произволу, и маршал Гувион Сен-Сир, в бытность свою министром[31], издал постановление, в силу которого наибольшая доля производств делалась по старшинству с обязательством довольно продолжительного пребывания в одном чине. У каждой из этих систем есть неизбежно свои неудобства, как и во всяких узаконениях человеческих. Однако же производство по старшинству оправдывается многими примерами. В
