вспомнить все, что можно было бы счесть недостойным, сэр, – отозвалась я, по-прежнему держась своего намерения молчать о том, что могло не иметь никакого касательства к делу. – Я никогда не пользовалась особым доверием милорда, была близка только с королевой. Вскоре после ее смерти он уехал в Лондон, и больше мы его в Садели не видели.
Лорды кивнули.
– Вы хоть раз слышали, чтобы адмирал заводил речь о женитьбе на леди Елизавете? – спросил протектор.
– Ни разу, – честно сказала я, решив не углубляться в подробности того, что между ними происходило, и не выдавать наших спекуляций на тему, женится на ней адмирал или нет.
– Последний вопрос. Я должен вам его задать. Не возникало ли каких-либо подозрений, что адмирал убил покойную королеву?
– Что?!
Полная нелепость. Я могла бы рассмеяться, если бы речь не шла о таком мрачном деле, а потому твердо заявила:
– Ни малейших.
– Хорошо. Это все, мистрис Аглионби, – сказал протектор. – Вы можете идти.
Я встала и вышла, но, когда приблизилась к двери, снова послышался его голос:
– Как моя племянница?
– Хорошо, милорд, она очень счастливое дитя, хотя у нее и нет матери. Молюсь о том, чтобы больше ни одна трагедия не омрачила ее жизнь.
Поверить невозможно, что я осмелилась на этакую дерзость. В мои намерения вовсе не входило говорить так прямо, но, уловив момент, когда можно было воззвать к лучшим чувствам этого человека, я постаралась его не упустить.
Протектор как-то странно взглянул на меня и молча кивнул.
– Я навещу ее, когда в следующий раз приеду в Сион.
Закрыв за собой дверь, я сразу прислонилась к ней спиной: меня била такая сильная дрожь, что иначе бы я упала. Какое облегчение! Я не сказала ничего такого, что могло бы окончательно сгубить адмирала. Бог знает, о чем думает моя покойная госпожа, глядя на все это с небес.
Март 1549 года
Суда не было. Милорда адмирала признал виновным парламент, он же издал против него Акт о лишении прав и состояния, которым обрекал на смерть и утрату всего имущества. Сегодня в детскую пришла миледи герцогиня и сообщила нам об этом. Она суровая женщина и требовательная госпожа, но мне показалось, я заметила слезу, когда она взяла на руки мою маленькую леди и глянула в ее невинные глаза.
– Ваша милость, а что же будет с миледи и с нами? – спросила я, понимая, к своему величайшему смятению, что у девочки теперь нет ни гроша.
– Боюсь, я не знаю, мистрис Аглионби, – ответила герцогиня. – Я жду распоряжений милорда.
Сильно сказано, когда всему миру известно, что он делает так, как она распорядится.
Когда миледи ушла, мы с девушками переглянулись. Все подумали об одном. От мысли о расставании с малышкой у меня надрывалось сердце. Я полюбила ее как родную дочь, мою кровинушку. И если она осталась нищей, то и мы лишились работы, хотя это гораздо меньшее зло.
Март 1549 года
Миледи снова здесь.
– Увы, я принесла неприятные новости, – говорит она. – Его величество приказал казнить адмирала, как велит закон. Милорд, естественно, не хотел подписывать смертный приговор, но милорд Уорик и Совет его заставили.
– Когда все свершится, ваша милость? – содрогаясь от ужаса, спросила я.
– Через пять дней. Его величество милостиво приговорил виновного к отсечению головы. Ничего хорошего, но по крайней мере милорд будет избавлен от мук повешения, потрошения и четвертования. Адмирал хочет видеть ребенка, – говорит герцогиня. – Разрешение на это дано. Завтра, мистрис Аглионби, вас отвезут на барке в Тауэр, и там констебль проведет вас к адмиралу.
Я перестала дышать. Как я смогу встретиться лицом к лицу с человеком, осужденным на смерть? Как вынесу его прощание с бесценной дочерью? Но выбора нет. Лучше это сделаю я, чем кто-то другой.
Утро зябкое. Мэри такая хорошенькая в своем вышитом чепчике, розовощекая, с пухлыми губками и голубыми глазами. Она сидит у меня на коленях в барке и радостно о чем-то лепечет сама с собой, не понимая, какая трагедия вот-вот на нее обрушится. Она уже произносит первые слова и называет меня Бет. Я пыталась научить ее слову «папа», но до сегодняшнего утра ничего не получалось, а тут она с большой гордостью выдала: «Па». Молюсь, чтобы она сказал это милорду.
Мрачные стены Тауэра появляются впереди, и меня наполняет страх при мысли обо всех тех несчастных, кто был заключен или обезглавлен здесь. На Тауэр-Хилле уже выстроен эшафот, на котором через четыре дня примет смерть милорд. Думать об этом жутко. Он крупный мужчина, пышущий здоровьем, полный жизненной силы, и такой человек должен просто исчезнуть? Я плохо знала милорда, но тоже подпала под его чары и понимаю, отчего королева рисковала ради него всем. Мне мало что известно о его предполагаемых злодеяниях или мотивах, но я не могу поверить, что он и вправду дурной человек. Королева никогда не вышла бы за него, будь он таким.
Барка причаливает у Дворовых ворот, где статный сэр Джон Гейдж, констебль Тауэра, помогает мне сойти на берег и ведет вверх по лестнице, через наружный оборонительный пояс к комнате милорда адмирала. Я замечаю, что он сочувственно поглядывает на ребенка, пока малышка с любопытством озирается вокруг.
– Очень печально, – произносит сэр Джон. – Больше всего страдают невинные.
Ему ли не знать. Он был здесь, когда казнили Кэтрин Говард. Ему довелось видеть много страданий в самых разных его формах.
Констебль открывает дверь в Садовую башню и заводит нас в небольшую комнату, обставленную скупо, но приемлемо: стол, кресло, два табурета, на окне красные занавески, на полу тростниковая подстилка. На столе лежат книги. Милорд вскакивает на ноги, во все глаза смотрит на Мэри.
– Мистрис Аглионби, тысяча благодарностей! – Он протягивает руки к дочери, и я передаю ему малышку. – Боже, как ты выросла, моя крошка!
По его лицу льются слезы, он прижимается влажной щекой к золотым кудряшкам. Мэри начинает извиваться. Она не любит, когда ее слишком крепко сжимают.
– О Боже, – произносит адмирал. – Боже правый.
Я не утешаю его, пусть плачет. У меня нет слов.
Когда Мэри начинает кукситься, он садится, берет себя в руки и подкидывает дочурку на коленях.
– Присядьте, мистрис Аглионби, – говорит он, и я опускаюсь на табурет. – Вы знаете, почему я здесь?
– Мне почти ничего не известно, сэр. Лорд-протектор и советники допрашивали меня, но сами мало что выдали.
– Еще бы, – фыркает он. – Они пытались поймать вас в ловушку. Мистрис Аглионби, возможно, вы последний добрый человек,
