ее были ссутулены, а подбородок лежал на груди, будто шея от старости уже не держала голову. Ее волосы были белыми, как снег, и тонкими, как у младенца, а рука, которую она протянула, — скрюченной, как птичья лапка.
— Это моя бабушка Элеанор, — представила ее Сьюзи.
Алекс поставил картину возле стены, подошел к старушке и пожал ей руку.
В комнате, кроме кровати, были книжный шкаф, несколько полок с безделушками, гардероб и дверь, которая, как догадалась Рэйчел, вела в ванную. Сьюзи внесла из коридора несколько дополнительных стульев, на один больше, чем им было нужно, чтобы рассесться, и расставила их полукругом вокруг Элеанор.
— Эти добрые люди кое-что для тебя привезли, — сказала Сьюзи, и Алекс поднял картину и поставил на пустой стул чуть больше чем в полуметре от Элеанор. Рэйчел очистила портрет от паутины и плесени и отполировала деревянную раму. На задней части еще нужно было починить разорвавшийся холст, но в целом картина была в неплохом состоянии.
Элеанор сцепила руки под подбородком и некоторое время молча смотрела на портрет, будучи не в силах ничего сказать от нахлынувших эмоций.
— Правда она была красавицей? — наконец произнесла старушка хриплым голосом с аристократическим выговором ушедшей эпохи. — Это мои подруга Мэри. — Она легонько покачала головой. — Я уж и не думала, что когда-нибудь увижу ее снова. Ральф был бы очень доволен.
— Мне кажется, Алексу и Рэйчел было бы любопытно узнать историю этого портрета, — подсказала Сьюзи — Расскажи, если можешь.
— О да. С удовольствием. Это вернет меня в довоенное время. Время, когда мы все были счастливы.
Ведя свой рассказ, она не отрывала глаз от портрета, будто бы упиваясь каждой мельчайшей деталью: изгибом лежащей на коленях Мэри руки, жемчужными сережками, живостью глаз и теплотой улыбки.
Элеанор начала с объяснения того, что уже было известно Рэйчел, что в 1912 году она училась в той же самой школе в Балтиморе, что и Уоллис Уорфилд и ее лучшая подруга Мэри Керк.
— Они были возмутительницами спокойствия! — пояснила она. — Их дерзкая веселость привлекала всех. Мэри имела открытый характер, а с Уоллис сойтись было сложнее. Она была скрытной, когда дело касалось ее жизни дома, и только спустя десятилетия Мэри рассказала мне, что она стыдилась того, что у нее умер отец, а у матери не хватало денег. Разве не глупо, что в детстве мы беспокоимся из-за таких вещей?
Элеанор рассказала, как после школы потеряла связь с девушками и как однажды случайно встретила Мэри в Петворте в середине 1930-х.
— К тому времени в светском обществе уже стало широко известно, что Уоллис была с принцем Уэльским, а Мэри — явно влюблена в ее мужа Эрнеста. Я так надеялась, что они разберутся между собой и останутся одной компанией — Элеанор умолкла, вспоминая минувшие события. — Koгда Уоллис узнала о романе Мэри и Эрнеста, они с Мэри ужасно поссорились, и та приехала на некоторое время к нам, чтобы страсти немного улеглись. Тогда-то Ральф и нарисовал ее портрет, — она показала на картину, — но совершил глупейшую ошибку, отправив его на адрес Симпсонов, и Уоллис забрала его себе. Это случилось в 1936 году, и она держала его у себя следующие пятьдесят лет, до самой своей смерти.
— Для чего он был ей нужен? — спросила Рэйчел, снова взглянув на портрет.
— Просто назло, — ответила Элеанор. — Она не могла перенести того, что из них двоих Мэри была красивее, уравновешеннее и к тому же получила в итоге Эрнеста. Уоллис всегда хотела быть лучшей во всем. Ей было необходимо постоянно выигрывать.
Тут вмешалась Сьюзи:
— Когда Диана сказала мне, что собирается на виллу Виндзор, я попросила ее глянуть, нет ли там этой картины. Конечно, всегда существовала вероятность, что Уоллис ее уничтожила.
— Я была уверена, что нет, — не согласилась Элеанор. — Мэри была самой близкой подругой Уоллис, а на этом портрете она запечатлена очень точно. Это прямо вся ее суть, переданная красками.
Сьюзи снова вернулась к истории:
— Диана приезжала тогда, когда деменция уже приковала герцогиню к постели, и поэтому та не смогла подсказать, где искать портрет. Ее делами занимался юрист, который и слышать ничего не желал о том, чтобы кто-то забирал из дома какие-то вещи.
После того как герцогиня умерла, по ее завещанию большая часть ее состояния ушла Институту Пастера, и это еще больше осложнило все дело. — Сьюзи взяла бабушку за руку. — Когда появился Мохаммед аль-Файеди принялся восстанавливать дом, я написала ему о картине, но, конечно, ничем не могла доказать, что картина принадлежала нам. И на самом деле она и не принадлежала, потому что Эрнест Симпсон заплатил за нее. Секретарь аль-Файеда был очень вежлив, но предложил нам выкупить ее на аукционе. В тот момент я почти сдалась, потому что знала, что не смогу позволить себе заплатить сумму, до которой взлетит цена.
— Я никогда не забуду этот портрет, — произнесла Элеанор с задумчивым видом, и Рэйчел оставалось только догадываться, какие воспоминания были связаны у нее с этой картиной. — Ральф умер пять лет назад, и с тех пор я стала думать о нем еще чаще. У нас в доме много других портретов его работы, но этот всегда был лучшим.
— Уоллис и Мэри в итоге помирились? — спросила Рэйчел.
— Я в этом сомневаюсь. — Старая женщина покачала головой. — Мэри была в бешенстве, просто в бешенстве. Видите ли, Уоллис не отпускала Эрнеста даже тогда, когда вышла замуж за Эдуарда. Она писала бывшему мужу, как сильно по нему скучает, как хорошо было, когда они жили вместе, и как бы ей хотелось, чтобы все сложилось иначе. Она даже заявляла ему, что мечтает о том, что однажды они все-таки снова будут вместе. Эрнест показывал письма Мэри, искренне думая, что такая линия поведения была лучшей, но из-за них Мэри раскалялась добела от ярости. Только представьте себе!
— Ему нужно было попросить Уоллис перестать писать их, — сказал Алекс. — Надо было обозначить свою позицию.
Элеанор кивнула:
— Я согласна, но он был не таким человеком.
Пока они разговаривали, все подались вперед и смотрели на портрет.
— Мэри и Эрнест были счастливы? — спросила Рэйчел.
— Я никогда не видела более счастливой пары, — тихо сказала старушка. — У них был ребенок. Его звали Эрнест Генри. Так же, как отца.
— Я знаю, что Эрнест Симпсон умер, а Мэри еще жива? — задала вопрос Рэйчел.
— О нет, милая. — Элеанор усмехнулась. — Я последняя, кто остался из той эпохи. Мы все родились в девятнадцатом веке, а сейчас конец двадцатого. Думая об этом,
