Когда немцы наконец вступили в Дюнкерк, они не сомневались в том, что одержали блестящую победу и что успех обеспечило в основном люфтваффе: оно потопило 62 крупных корабля союзников, сбило 196 британских истребителей[337], была частью уничтожена и захвачена вся техника и все тяжелое вооружение британской экспедиционной армии… Вечером 5 июня вернувшийся из Дюнкерка Эрхард Мильх появился в поезде маршала-победителя, бурно праздновавшего разгром британской армии. Но доклад Мильха резко охладил его пыл. Разгром британской армии? Он видел всего двадцать или тридцать трупов британцев. Практически вся армия спокойно переправилась через Ла-Манш. Британцы бросили технику и спаслись. На вопрос расстроившегося Геринга, что же делать, Мильх просто ответил: начать вторжение в Англию немедленно, чтобы воспользоваться неразберихой после поражения под Дюнкерком! По его мнению, достаточно было начать массированные бомбардировки юга Англии, выбросить парашютный десант, чтобы занять основные аэродромы, и направить подкрепления морем. Эта идея явно понравилась Герингу, но он понимал, что для ее осуществления нет сил. «У меня была всего одна парашютная дивизия, – сказал он позже. – Будь их у меня четыре в момент взятия Дюнкерка, я бы немедленно напал на Англию!»
Пустое бахвальство! Даже с четырьмя дивизиями парашютистов подобная молниеносная операция без надлежащей подготовки, без десантных кораблей, без артиллерии, без морского прикрытия и без господства в воздухе обернулась бы беспрецедентной катастрофой. Но по большому счету все это было неважно, потому что такое важное стратегическое решение мог принять только Гитлер. Но фюрер, перенесший свою полевую ставку в деревню Брюли-де-Пеш неподалеку от Рокруа, думал лишь о продолжении кампании против остатков французской армии, сконцентрировавшихся южнее реки Сомма и за «линией Мажино». Пятого июня возобновилось наступление немцев по всему фронту. На западе группа армий «Б» генерала фон Бока прорвала оборону французов между Абвилем и Перонном. Восьмого июня немецкие войска обошли Нёфшатель, Мондидье и Суассон и двинулись на Руан и Гавр. В центре фон Рундштедт бросил танки групп Клейста и Гудериана на Эн в направлении Лангр, Дижон и Безансон, обходя таким образом оборонительные позиции французов на реке Мёз. Десятого июня Италия, желая поучаствовать в победе, объявила Франции войну. Париж пал спустя четыре дня после этого. Французские армии запада и центра начали стремительно отходить к югу, а на востоке 1-я армия под командованием фон Лееба прорвала «линию Мажино» в районе Саарбрюккена и устремилась в направлении Бельфора.
По всей Франции отступавшие солдаты смешивались с бежавшим гражданским населением, заполонившим все дороги на юг. Постоянно обстреливая дороги, железнодорожные пути, мосты и узлы связи, люфтваффе дезорганизовало сопротивление французов и парализовало всякие попытки контрударов. Самолеты огрызавшихся в первые две недели войны французских военно-воздушных сил теперь появлялись в небе все реже. Немецкий летчик-ас Адольф Галланд так описал последние дни кампании, когда самолеты с трехцветными опознавательными знаками практически исчезли с неба Франции: «Теперь мы действовали только по наземным целям, что дало нам возможность уничтожить на земле бесчисленное множество допотопных самолетов, которые в любом случае ни на что уже не годились». Взаимодействие люфтваффе с сухопутными войсками было прекрасно налажено: немецкие летчики совершали по шесть боевых вылетов в день, транспортные самолеты доставляли горючее и боеприпасы до самых передовых частей, авангарды вермахта получали мощную авиационную поддержку меньше чем через полчаса после ее запроса…
В Бордо, куда бежало французское правительство, царило пораженческое настроение. Премьер-министр Поль Рейно подал в отставку, и маршалу Петену было поручено сформировать новое правительство. Семнадцатого июня он запросил у Германии условия перемирия, что означало окончание всякого организованного сопротивления в метрополии. Двадцать второго июня, когда перемирие было наконец подписано, Гитлер смог насладиться третьим своим триумфом за последние десять месяцев. А Геринг, естественно, держался рядом с ним. Эта победа, как и две предыдущие, была и его победой…
Когда Франция сложила оружие, многие генералы стали спрашивать у фюрера, кто следующий. Адъютант Гитлера фон Белов так вспоминал об одном совещании в полевой ставке в Брюли-де-Пеш: «Браухич мимоходом заметил, что если Англия не пойдет теперь на заключение мира, то, возможно, ее следовало бы захватить как можно скорее. Фюрер отнесся к этому положительно, но пожелал отложить решение на несколько дней». В тот же день Курт Ассман, помощник Гитлера по ВМФ, стал свидетелем разговора фюрера с адмиралом Рёдером, который делал доклад насчет возможности высадки на Британские острова. «Оказалось, – вспоминал Ассман, – что Гитлер о вторжении даже не думал, потому что […] не считал это осуществимым». Полковник Варлимонт из ОКВ слышал другой разговор. Он писал: «Однажды перед самым окончанием кампании я присутствовал при важном разговоре Гитлера с Герингом на площади какой-то деревни. Они обсуждали только что начавшиеся и еще не давшие особых результатов британские бомбардировки жилых кварталов некоторых немецких городов. Геринг […] хвастливо заявил, что он не собирался терпеть это дальше и хотел “ответить на каждую их бомбу десятком наших бомб”. Гитлер категорически запретил любые меры такого рода. Он сказал, что британское правительство, вполне возможно, настолько потрясено событиями в Дюнкерке, что на время потеряло голову, или причина воздушных налетов на гражданское население заключается в том, что у британских бомбардировщиков неточные цели для бомбометания и плохо подготовленные экипажи. В любом случае, он считает, что следует подождать какое-то время с принятием ответных мер».
Чего же следовало ждать? Конечно же того, что англичане осознают доброе к ним отношение Гитлера и сложат оружие! «Я знал, – вспоминал Альберт Кессельринг, – что его поведение было продиктовано как политическим предвидением, так и тайной предрасположенностью к англичанам, что мне уже доводилось замечать». Ну, еще бы, ведь англичане принадлежали к германской расе, без Британской империи было невозможно поддерживать равновесие в мире… а Адольф Гитлер был неисправимым англофилом!..[338] На следующий день после заключения перемирия он даже перед своими военачальниками произнес слова, которые надолго остались в памяти генерала Гюнтера Блументритта, начальника штаба группы армий «Юг». «Затем фюрер поразил нас, – рассказывал Блументритт, – с восхищением отозвавшись о Британской империи, о необходимости ее существования и о цивилизации, которую Великобритания подарила миру. […] В заключение он сказал, что целью его было перемирие на условиях, которые она могла бы принять, не роняя своего достоинства».
