со своим сыном, 16 августа уехали… Живу одна, уже привыкла. Когда будет возможность, загляните ко мне в Туапсе». (1978, 28 августа.)
«В каком издательстве Вы работаете?» — явно кто-то у нее спрашивает. Ее смущает, что она не может ответить. Как понимает читатель, ни в каком издательстве я не работала; я вытаскивала из небытия Михаила Булгакова, а это работой не считалось…
И еще поздравительные открытки, новогодние, первомайские… В России было принято перекликаться предпраздичными открытками — подавать друг другу знак: дескать, помним, рады поздороваться, обменяться пожеланиями доброго здоровья.
«…Здоровья и больших успехов в Вашей работе, главное чтоб всегда Вас печатали…»; «…С праздником весны, желаю Вам здоровья, благополучия, и чтоб Вас печатали как можно больше. Жду Ваших публикаций…»; «…Спасибо за поздравление. Я Вас тоже поздравляю с Новым годом, желаю Вам здоровья, счастья и успеха в творческой Вашей работе. Давно я не видела Ваших публикаций…»
И снова звала в гости: «Милая Лидия Марковна! Шлю Вам большую благодарность за журнал „Аврора“… Предисловие Ваше очень хорошо написано, все же Вам мало дают печатать. Я живу все так же одна. Тамара Константиновна должна в июле ко мне приехать. Когда у Вас будет возможность приехать ко мне, буду рада Вас видеть у себя». (1979, 22 июня.)
Она понимала, что я ее люблю. Это было в ее памяти, в письмах, в бедных моих публикациях. И одного не могла понять: почему столько людей к ней едет, а я — нет, ведь Туапсе — на перекрестке курортных дорог. Но поездка в Туапсе — не прогулка в ближайший ресторан, а на курорты я не ездила.
Что такое «рОман»?
Да, с того момента, как я побывала у Т. Н., как прорвало — к ней текла толпа поклонников. Тех, кто уже стал на стезю булгаковедения, и тех, кто только собирался стать на эту стезю. Кому-то я сама дала ее адрес — я не делала из этого секрета. Кто-то увидел ее имя в моих публикациях.
И сразу же начались вымыслы. Причем до вульгарности однотипные.
Леонид Паршин напишет: «…Появилась мечта найти первую жену Булгакова Татьяну Николаевну Кисельгоф. Слухи о ней распускали один страшнее другого: что она ведьма, никого не принимает, на письма не отвечает, где живет — неизвестно и вообще умерла. „Это все неспроста“ — решил я и 6 мая 1981 года приехал к Татьяне Николаевне в Туапсе»[208].
Ведьма? Но из моих публикаций, вышедших до поездки Паршина в Туапсе, видно, что она мила и контактна. Не отвечает на письма? Но уже возникла ее переписка с Д. А. Гиреевым, С. А. Ермолинским, А. П. Кончаковским. Почему, наконец, «где живет — неизвестно и вообще умерла», если, произнеся эти слова, Л. К. Паршин немедленно отправляется в Туапсе — по точному адресу?
Замечательно, что то же самое — буквально в тех же словах и в то же время — пишет незнакомый Паршину Д. А. Гиреев.
29 ноября 1980 года он так откликается на неожиданно полученное им (в связи с выходом его книги «Михаил Булгаков на берегах Терека») письмо Т. Н.: «Глубокоуважаемая и дорогая Татьяна Николаевна! Вчера я получил Ваше письмо и был радостно оглушен. <…> Ведь в течение ряда лет я делал попытки найти Вас. Но никто из знакомых мне булгаковедов не помог мне в этом. Говорили, что не знаем, или, что Т. Н. не отвечает на письма, или, что Т. Н. уже нет в живых»[209].
Опять: «нет в живых»? Но полутора годами раньше — 13 марта 1979 года — Гиреев писал мне: «Я перечитал Ваши булгаковские статьи, многоуважаемая Лидия Марковна, и с радостью обратил внимание на то, что Вы лично встречались и беседовали с Татьяной Николаевной — первой женой писателя. Припомните, пожалуйста, не говорила ли она Вам, когда и при каких обстоятельствах приехала во Владикавказ? Где они жили в нашем городе? <…> И вообще, что Т. Н. рассказывала о жизни во Владикавказе? Всего Вам доброго. Д. Гиреев».
Это было не первое его письмо (о чем ниже), и поразило оно меня одним: Гиреев так и не спросил адрес Татьяны Николаевны! Житель Владикавказа, знающий в городе каждый угол, расспрашивал о Владикавказе — меня: что рассказывала Т. Н. о фактически незнакомом мне Владикавказе!
Ну, задал бы сам ей эти вопросы — да не по почте, а лично. Вот он пишет ей (16 декабря 1980), что только что вернулся из Москвы, со съезда писателей России. Чтo ему стоило заехать по дороге из Москвы в Туапсе на день? Да хоть на час — подумаешь, круг… Жалуется ей на занятость — преподает в университете. Но и во время летних каникул не приехал[210].
Гиреева не интересовал ее адрес. Он не хотел с нею встречаться. Почему? Да потому, что у него была своя, «художественная» версия пребывания Михаила Булгакова «на берегах Терека». Рассказы Т. Н. могли разрушить так тщательно выстроенный им, дорогой его сердцу сюжет.
Тогда, в 1978–1979 годах, я получила от Д. А. Гиреева несколько писем. Инициатором переписки был он. Задавал вопросы. Писал: «Само собой разумеется: если где-либо я использую Ваши сведения в научных публикациях, то со ссылкой на Вас». Признаюсь, у меня не было большого желания делиться неопубликованной информацией с посторонним человеком — у меня шла книга. Но что поделаешь, коллега спрашивает — и на все вопросы я терпеливо и четко, хотя и кратко, отвечала…
И что же, спросит читатель, обещал дать ссылки и не дал? Нет, дорогой читатель, гораздо хуже: Гиреев не воспользовался информацией из моих писем— она противоречила сочиненному им сюжету.
Впрочем, даже на опубликованные мои работы он ссылается в своей книге своеобразно. Вот ссылка на статью в «Социалистической Осетии»: название газеты, год, номер — все на месте, но кто автор статьи — не указано[211]. Ссылка на рассказ Булгакова «Красная корона», опубликованный в журнале «Аврора» в 1977 году. Название журнала, год, номер, даже страница — все проставлено. Кроме одного: о том, что это моя публикация — молчок[212].
Еще? «В нашей работе, — пишет о себе во множественном числе Гиреев, — довольно широко используются данные <…> фельетона „Неделя просвещения“, опубликованного во владикавказской газете „Коммунист“ 1 апреля 1921 г.»[213].
Что же удивительного, скажет читатель. Владикавказская газета, Гиреев там, во Владикавказе, то бишь, городе Орджоникидзе, ее нашел, цитирует… Увы, дорогой читатель, этот фельетон Булгакова Гиреев нашел не во Владикавказе, а в московском журнале «Юность», в моей публикации. По-видимому, на Северном Кавказе этот
