противника в течение сентября и октября. Франко запланировал крупное наступление с трех направлений на окруженную Астурию, которое началось 2 сентября. Войска генерала Давилы под командованием генералов Антонио Аранды и Хосе Солчаги быстро продвигались под дождями по горной местности. Желая завершить кампанию на севере до зимы, Франко подгонял свой штаб. Задача националистов облегчалась тем, что у республиканцев по существу не было прикрытия с воздуха. Хотя Астурия представляла собой природный оборонительный редут, ее плотно обложили с моря и безжалостно бомбили с воздуха. Моральный дух обороняющихся был подорван постоянными нападениями на коммуникации республиканцев германской авиации, которая стала применять прототип напалма – зажигательные бомбы, заряженные бензином[1217].
Двадцать первого октября пали города Хихон и Авилес. Баланс сил резко изменился в пользу франкистов. Республика оказалась отрезанной от угледобывающих шахт и армий севера. Франко захватил сто тысяч пленных, которых можно было использовать на принудительных работах, и получил в распоряжение огромное население, из которого он мог рекрутировать солдат. Теперь железорудную промышленность Страны Басков можно было оживить углем Астурии. И до того имевшие перевес в танках и самолетах националисты могли теперь упрочить свое военное превосходство. Сильную и хорошо оснащенную армию теперь можно было свободно использовать и в центре, и на востоке. Все порты северной Испании находились в руках Франко. Корабли националистского флота, до той поры занятые блокадой северных портов, получили возможность сконцентрироваться в Средиземном море – единственном оставшемся пути снабжения республики продовольствием и оружием[1218].
Улучшив военную ситуацию, Франко вновь занялся политическим упрочением своего режима. К удовольствию каудильо, о нем теперь говорили не иначе как о героическом вожде крестового похода за освобождение Испании от безбожных московских орд[1219]. Слово «империя» (Imperio) стало идеологическим паролем. Однако имперский лексикон и ссылки на Фердинанда и Изабеллу чередовались более современными заимствованиями из фашизма и нацизма. Фалангистский символ ярма со стрелами, как свастика и фасции у немцев и итальянцев, связали древность с современностью. Теоретики режима взялись выработать теорию «вождизма» (teorнa del caudillaje) применительно к Испании, многое заимствуя из доктрин германского национал-социализма. Парламентская демократия и верховенство закона отвергались как пережитки эпохи либерализма.
Над опусами, в которых Франко оказывался в одном ряду с великими героями прошлого, корпели многие, и среди них – Фермин Исурдьяга, Эрнесто Хименес Кабальеро и даже Дионисио Ридруэхо. Легенду о ниспосланном провидением каудильо создал Серрано Суньер, используя националистскую прессу и подконтрольный ему пропагандистский аппарат. «Куньядиссимуса» привлекали многие аспекты нацизма, хотя ему, как истому католику, был не по нутру нацистский атеизм. Будучи студентом, он провел много времени в Италии и был скорее италофилом. В 1937 году он вместе с Николасом Франко и другими известными националистами ездил в Нюрнберг на съезд нацистов и благодаря обостренной чувствительности сразу уловил пренебрежительное к себе отношение[1220]. Его взгляды на современные движения правого толка отразились в уставе Фаланги, подписанном Франко 4 августа 1937 года, который давал каудильо абсолютную власть. Согласно статье 47 устава, «вождь ответствен перед Богом и историей». Франко настаивал на снятии положения, в соответствии с которым лидер Фаланги мог бы быть смещен[1221].
Псевдосредневековый антураж режима начал создаваться после образования 19 октября 1937 года первого Национального совета (Consejo Nacional) объединенной Фаланги. Скопированный с муссолиниевского Большого совета, Национальный совет становился верховным органом объединенной партии и был призван снивелировать политические расхождения между разными фракциями националистской коалиции. Теоретически большинство в нем состояло из прежних фалангистов. В реальности же более половины из пятидесяти назначенных членов совета являлись слегка перекрашенными монархистами, хотя лояльными франкистами были все до одного. В реальности – и нет сомнения, что Франко так и рассчитал, когда подбирал членов совета, – их было слишком много и идеологически они были разъединены, чтобы представлять из себя нечто большее, чем клуб болтунов[1222]. Было решено, что членов Политической хунты, исполнительного органа Национального совета, будет назначать сам каудильо[1223].
Франко легко освоил историческую риторику режима. Это видно из его заявления, которое он сделал 16 ноября 1937 года французскому журналисту: «Наша война – не гражданская война… это крестовый поход… Да, наша война – война религиозная. Мы, все, кто ведет сражение, христиане или мусульмане – солдаты Бога, и мы сражаемся не против людей, а против атеизма и материализма»[1224]. Исторические мотивы еще сильнее прозвучали на церемонии приведения к присяге членов Национального совета. Она была тщательно отрепетирована службой пропаганды под руководством ее генерального директора Дионисио Ридруэхо и поставлена Фермином Исурдьягой в стиле золотого века[1225]. Церемония происходила 2 декабря 1937 года в монастыре Санта Мария ла Реал де лас Уэлгас (Huelgas) к западу от Бургоса. Ее открыли барабанщики и трубачи в одеждах XVII века. Члены Национального совета проходили через святилище монастыря и приносили клятву на верность Франко перед мраморной статуей изможденного Христа и штандартом (el pendoґn) исторической битвы при Лас-Навас-де-Толоса. Когда Кейпо де Льяно попытался возразить против принципа назначения генералиссимусом членов совета, каудильо резко остановил его: «Здесь не парламент, и мы пришли сюда не заниматься политикой и мелкими проблемами». И он был прав – у Национального совета были всего две функции: проводить церемонии поклонения вождю и служить синекурой для его членов[1226].
Четвертого декабря 1937 года каудильо направил Альфонсу XIII выдержанное в грубых тонах письмо, показывающее, что состоявшаяся церемония убедила Франко в достаточной прочности его позиции. Король незадолго до этого передал националистам миллион песет и прислал Франко письмо, в котором выразил озабоченность перспективой реставрации монархии, поскольку, по его мнению, Франко не придает этому вопросу должного внимания. Франко ответил холодно, отметив, что именно действия двора способствовали развязыванию Гражданской войны. В письме он указал на достижения националистов и на задачи, которые надо решить после войны. Продолжая тему своего интервью, данного 18 июля 1937 года газете «А-бэ-сэ», Франко дал ясно понять, что в обозримом будущем Альфонсу XIII не суждено играть заметной роли в политической жизни государства: «Новая Испания, которую мы сейчас куем, имеет так мало общего с той либеральной конституционной Испанией, которой Вы правили, что Ваша подготовка и старомодная практика не могут не вызывать беспокойства и возмущения испанцев». Письмо заканчивается просьбой к королю о подготовке наследника, «чью цель мы предчувствуем, но она так далека, что мы ее пока не различаем»[1227]. Это письмо – дополнительное свидетельство нежелания Франко выпускать из рук даже малой толики власти.
Тот факт, что Франко уже начал размышлять о своем политическом будущем,
