с актрисой А. на заработки. Я спросил, как же мы это все успеем, имея в виду, что премьера уже назначена, до нее два месяца, а мы еще не начинали. Но я, очевидно, отстал от темпов современной жизни, он дал мне это понять, а на другой или на третий день, чтобы избавить меня от волнений по поводу сроков, улетел во Владивосток, отказавшись от постановки, о чем сообщил мне по телефону сконфуженный директор театра. Самому директору он успел сообщить об этом также по телефону по пути в аэропорт.
Тогда же, в минувшем году, меня наколол — вот еще одно словечко! мой давний приятель кинорежиссер, он же руководитель большого телевизионного проекта, респектабельный господин, член всяческих комиссий и комитетов, участник фестивалей и приемов, такой вот Герасимов в сегодняшнем издании, с вислыми усами, походкой вразвалочку и, конечно, с сотовым телефоном в кармане. Я имел неосторожность, как и другие, в минуту жизни трудную написать для его фирмы короткий сценарий, потребовавший однако сбора материала, то есть времени и усилий. И все это кануло куда-то бесследно, мне даже не отзвонили.
Недавно мой Герасимов, столкнувшись со мной на каком-то съезде или пленуме, спросил удивленно, почему я с ним перестал здороваться. Я объяснил — он не понял. Ну да, замотался, не позвонил, извини, пожалуйста, сценарий хороший, но денег, видишь ли, нет. И он улыбался лучезарно. Он искренне не понимал!
Завершится ли на этом мой список? Не уверен.
Прочел только что в «Известиях», что Герасимов наш возглавил еще и какой-то кинофестиваль в Америке. Как он там с американцами?
В «Архипелаге» у Солженицына есть замечательные рассуждения о лагерном жаргоне, проникшем в цивилизованный словарь нации. Нынче жаргонные словечки насыщают наш язык с неуследимой скоростью: все эти мерзкие «халявы» и «наезды» пишутся уже и без кавычек, и глагол «кинуть» тоже, как видим, обрел права гражданства, не требуя ни кавычек, ни расшифровки, ни тем более извинений, когда он приводится в действие.
Не отставайте от времени. И держите ухо востро, как советовал мне на днях приятель литератор, узнав о переговорах с издательской фирмой. Хорошо, попробую, отвечал я, почему-то представив себе ухо и то, как я должен его навострить, чтобы меня в очередной раз не кинули без кавычек.
Так и просится в эпилог ленфильмовское наше кафе, не раз уже упомянутое на этих страницах. Нынче оно в очередной раз преобразилось. Столовой, что была рядом, больше нет, теперь там китайский ресторан, вход с улицы. А кафе, как выясняется, откупил Димочка Месхиев, сын моих друзей Димы Месхиева и Наташи Трощенко, мальчик, выросший на моих глазах и ставший теперь весьма успешным режиссером нашей новой волны: «Циники», «Над темной водой». Ребята эти преуспевают, дай им Бог; по крайней мере, снимают картину за картиной, не зная простоев в ожидании денег. Димочка — он еще обзавелся в Питере собственным рестораном, кажется, на пару с певцом Макаревичем: название — «Смак».
И теперь вот — это кафе.
Было время, здесь кипела жизнь — обычно в самый разгар рабочего дня на студии. Долгая очередь вдоль стойки, кофе из чашек с отломанными ручками, стулья на металлических ножках, которых — стульев — всегда не хватало. Двое из нашей компании пользовались привилегией брать кофе без очереди — на всю компанию, разумеется, — это Виктор Трегубович по необузданности характера, ждать он не умел, и Соломон Шустер — как, наоборот, аристократ, он же и буржуа: тут уж мы рассаживались, и по мановению руки Соломона судомойка Сима тащила нам эти чашки на треснутом столовском подносе.
И какие разговоры, обсуждения, признания, исповеди! Юра Клепиков, человек не сентиментальный, признался мне как-то, что это лучшие часы его одинокой жизни сценариста: он и ходит-то на студию, чтобы посидеть с друзьями в кафе.
Нет Виктора, нет Соломона, нет Ларисы Ивановой, Илюши Авербаха, я об этом уже писал, и кафе наше превратилась в коммерческий бар, сплошь незнакомые мальчики и девочки. Сима наша открыла коммерческое дело здесь же, на студии — прилавок с предметами галантереи... И вот — новое превращение. Димочка Месхиев переоборудовал этот бывший бар, развесил по стенам портреты старой ленфильмовской гвардии, в том числе и своего отца замечательного оператора. Илюша, Виктор, Соломон, Динара смотрят на нас со стен... Жаль только, народу мало в новом старом кафе, но мало ведь и на студии. Глядишь, прибавится...
Наши съезды... После бурного Пятого прошел, как уже знает читатель, невыразительный Шестой, потом соответственно съезды Российского союза, тоже скучные, так как борьба кончилась, слова потеряли прежнюю цену подешевели. И вот наконец-то опять интересно: съезд в декабре 97-го, в мае 98-го, новая революция в кинематографе — уже с обратным знаком!
Нынешний съезд аплодировал тем, кого свергнул предыдущий. Нынешний съезд только что не улюлюкал в адрес тех, кого предыдущий возвел на пьедестал.
Тот съезд хотел демократии. Этот — сильной руки. Тот — упразднения цензуры. Этот — ее восстановления, по крайней мере в том, что касается нравственных основ (и тут можно с ним даже согласиться).
И это не было голосом нового, молодого поколения, пришедшего на смену старому.
Никто никому на смену не приходил. Другие юноши, которые, как говорил поэт, поют другие песни, на съезде не появлялись. В зале были, в общем-то, те же люди, что и 12 лет назад, только постаревшие. И теперь они хлопали и голосовали наоборот. И лидером своим единодушно избрали человека, которого 12 лет назад третировали. И человек этот, до поры сидевший демонстративно на галерке, прошел через весь зал к трибуне, поднялся, оглядел притихший зал и произнес злорадным фальцетом: ну что, голубчики, доигрались? Теперь уж, так и быть, приду вами володеть. Но прежде извинитесь передо мной да попросите хорошенько, а я еще подумаю.
Ладно уж, коли вы так просите. Но только, извините, на моих условиях, и никак не иначе. Во-первых, родненькие мои, я учиню вам аудиторскую проверку — как это вы умудрились пустить по ветру состояние и кто из вас что разворовал. Это первое. Второе: ваши эти игры в демократию мне ни к чему. Вы даете мне неограниченные права, а я ими воспользуюсь в ваших интересах. Не верите? Как хотите. Барахтайтесь в своем болоте, я вам не навязываюсь. Я и так богат и знаменит, власти вашей мне не надо, союз ваш этот видел в гробу. Это уж я так, из чистой филантропии... Ну и кураж, не без того. Мстительное желание реванша. Спортивный интерес, если
