Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
Но кого же интересовала тогда правда или справедливость, когда сменивший Нессельроде в роли канцлера Горчаков величаво говорил всем, кто хотел его слушать, что «…его предшественник служил только Государю…», а вот он, Горчаков, положил начало «…служению Государю и Отечеству…».
Фраза была красива, пала на подготовленную почву и привилась.
Интересно, что традиция пережила даже Октябрьскую революцию. Виноградов в своей книге о Стендале, «Три цвета времени», рисует картину Европы, набитой «…шпионами Меттерниха…». Даже Ю.Тынянов, человек огромного ума и эрудиции, и тот в «Смерти Вазир-Мухтара» показывает Нессельроде как полное ничтожество, что вряд ли соответствовало действительности.
Российская Империя при Александре Первом и Николае Первом не была образцом меритократии, но, уж конечно, и в ней «…полное ничтожество…» не продержалось бы у руля внешней политики России в течение добрых 40 лет.
Литература вообще отражает реальный мир довольно причудливо.
Скажем, Жомини (перешедший на сторону врага из-за того, что его обошли повышением) на русской службе написал действительно важные и значительные исследования военных кампаний Наполеона. Но в литературе он остался в одной строчке стихов Дениса Давыдова, обращенной к молодым гусарам, не понимающим сути души истинного кавалериста: «Жомини да Жомини, а об водке ни полслова…». Ну, с водкой тут все понятно, а вот «Жомини» – это он, барон Империи, Антуан Анри Жомини, тот самый…
Княгиня Багратион угодила в персонажи Бальзака, в «La Peau de Chagrin». Герцогиня де Саган в образе «доброй бабушки» оказалась в чешском романе, написанном Боженой Немцовой, который так и называется, «Babicka».
Вот адмиралу Чичагову не повезло – он фигурирует в басне Крылова в качестве щуки, хвост которой на суше объели мыши. Очень поспособствовавший этому «…объеданию щучьего хвоста…» М.И. Кутузов в басне не фигурирует…
Если уж говорить, кому повезло или не повезло в литературе, то завидная доля досталась офицеру, выведенному Л.H. Толстым в «Войне и мире», которого видит раненый князь Андрей. Офицер едет по полю, говоря своему собеседнику, что «…война должна быть перенесена в пространство…». Не совсем понятно, правда, кто этот офицер? Клаузевиц? A может быть – Вольцоген? B его переписке было нечто подобное.
Собственно, это неважно, а важно то, что Толстому, разумеется, это кажется чудовищной глупостью. В 1870 году в ходе франко-прусской войны идеи Клаузевица – «…теоретическое осмысление Наполеона…» – будут опробованы на практике, и результаты окажутся очень далеки от представлений Толстого о «…ненужности и преждевременности…» паровозов.
Лев Николаевич вообще писал широкими мазками:
«…Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить… волю единичных и слабых людей и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин.
Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее…»
Так он видел Историю. Наполеон для него – комедиант, позер, щепка на гребне несущей его волны, смешной и жалкий человек, чью жирную спину камердинер поливает одеколоном и растирает щетками.
Один гений описал другого – и сделал это желчно и неприязненно. Но как же они похожи друг на друга своим немыслимым упрямством… и нежеланием считаться ни с какими препятствиями и не видеть очевидного, и способностью легко выходить за «…рамки возможного…», и полным презрением и к чужому мнению, и к «здравому смыслу»…
Что же до «войн и битв», которые Наполеон, этот жалкий паяц, «…якобы выигрывал…», то Толстой в своей работе воспользовался романом Стендаля «Пармская обитель».
Герой романа, страстный бонапартист, мчится на помощь к своему герою, под Ватерлоо знакомится с маркитанткой, получает от нее саблю и совет, как ею пользоваться, и даже как бы использует его – и остается в недоумении: был он в сражении или нет? Картина как раз по вкусу Толстого – хаотичный мир, отнюдь не управляемый волей «…великого человека…». Один человек в принципе не может повлиять на ход событий. Согласно Толстому…
Но есть и другие мнения.
Алфред Мэхэн, военный теоретик, написал знаменитую книгу: «Влияние морской силы на французскую революцию и империю. 1793–1812». Как ясно из названия, она посвящена как раз тому времени, когда жил и действовал Наполеон Бонапарт – генерал Французской Республики, ставший диктатором и впоследствии надевший на себя императорскую корону.
Мэхэн доказывает, что к 1795 году Революция исчерпала себя, дело шло к истощению Республики, к ее неминуемому поражению:
«…Военные неудачи и истощение вследствие плохого управления привели было Францию в 1795-м и затем снова в 1799 годах к последней крайности…»
А дальше добавляет следующее:
«…Ho оба раза ее [Францию] спас Бонапарт. Этот великий вождь и организатор не только принес с собой победу и исправил правительственный механизм, но еще дал также и центр, вокруг которого могли снова группироваться народный энтузиазм и доверие… Вся энергия нации суммировалась в одном могучем импульсе… который в течение первой половины наполеоновской карьеры направлялся с несравненной энергией и мудростью…»
Суждение Мэхэна выглядит куда более справедливым, чем суждение Толстого. Тут нужна оговорка – и Мэхэн, надо отдать ему должное, ее и делает. Все похвалы, связанные «…с несравненной энергией и мудростью...» Наполеона, отнесены к «…первой половине…» его правления.
Вторая половина началась, по-видимому, в 1806-м, когда после своей сокрушительной победы под Иеной он пошел слишком далеко – объявил «континентальную блокаду» и не пожелал отступить ни на шаг назад, сделав ее вопросом принципа. Все остальное – захват Испании, упорное нежелание считаться ни с какими возражениями и ни с какими препятствиями, немыслимое упрямство, самоубийственная вера в свою звезду – это уже скорее следствия той первой, поистине роковой ошибки, поставившей его на путь вечной и непрерывной войны. Его Дар широко раздвинул «…границы возможного…» и наделил носителя этого Дара неслыханной властью. А потом Наполеон, обладатель Дара, в точном соответствии с формулой об «…абсолютной власти, развращающей абсолютно...», перестал считаться вообще с чем бы то ни было – и разрушил все, что было им создано раньше.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
