конце ноября переутомление дало себя знать и его самочувствие ухудшилось: Александр заболел и слег (на войне с ним такого никогда не случалось!), из-за чего лишился возможности увидеть уникальный рыцарский турнир – «карусель». По Вене тут же поползли слухи, что царя отравили.
Это заставляет и более трезво взглянуть на отношения Александра с дамами, которые далеко не соответствуют образу царя, который якобы «за всех любит».
Роль женщин и связанные с ними эмоции как один из важных факторов Венского конгресса – это тема, заслуживающая отдельного и притом весьма обширного исследования. Достаточно сказать, что здесь вновь была доказана избитая истина о том, что движущей силой истории может быть любовь. Обостренные любовные переживания характерны для многих участников конгресса, и они влияли на его деятельность. Два женских имени чаще всего называются в этой связи: 32-летняя княгиня Екатерина Павловна Багратион (урожденная графиня Скавронская) и 34-летняя герцогиня Вильгельмина Саган (урожденная принцесса Бирон). Обе отличались белизной кожи, ангельскими чертами лица, утонченными манерами, выходили в тонких муслиновых платьях, подчеркивавших их идеальную фигуру. Каждая из этих светских львиц благодаря уму и красоте умела привлечь в свой салон множество гостей и таким образом получала массу информации (в том числе весьма тайной) о переговорах на конгрессе; для каждой любовные интриги тесно сплетались с политическими[399].
По иронии судьбы они занимали противоположные крылья одного и того же венского дворца Пальм, примыкавшего к городской стене совсем недалеко от Хофбурга и Балльхаусплац (это место сейчас частично занимает новый Бургтеатр). Но их соперничество было непримиримым, и многие обстоятельства в нем туго переплетались друг с другом и к тому же непосредственно связаны с Россией. Княгиня Багратион – «русская Андромеда» – вдова героя Отечественной войны, покинувшая его еще много лет назад и переселившаяся в Европу, где на ее долю выпал давний роман с Меттернихом, вследствие которого в 1810 году у нее родилась дочь. Родители княгини находились в родстве с Потемкиным и даже с царствующей фамилией (приходясь внучатыми племянниками Екатерине I), соответственно она была еще и сказочно богата. В прежние годы она прославилась как ярая ненавистница Наполеона, а сейчас в Вене княгиня охотно делилась с русскими гостями известными ей дипломатическими тайнами.
Ее соперница герцогиня Саган родилась в Митаве, столице Курляндии, и была внучкой знаменитого фаворита Анны Иоанновны герцога Бирона (а значит, ее богатство частично зависело от российских дотаций, которые полагались наследникам герцога Курляндского). Совсем еще юной Вильгельмина тайно влюбилась в Густава Армфельта – того самого соперника Сперанского в 1812 году, но тогда еще генерала шведской службы, – и ее внебрачный ребенок остался у Армфельта, а сейчас находился в Финляндии, то есть под властью русского царя. Но самое трогательное, что и у нее был роман с Меттернихом, который бурно развивался как раз во время Венского конгресса. Десятки писем и записок австрийского министра передают подробности его любовных переживаний, закончившихся тем, что Саган после недолгой благосклонности разорвала отношения между ними. В это же самое время княгиня Багратион дала понять, что не против восстановить прежнюю привязанность к Меттерниху.
А Александра I видели у обеих. Читатель скажет – но это же какой-то водевиль! Именно так это и воспринималось досужей публикой в Вене, где вовсю судачили, в котором часу император покинул ночью покои княгини Багратион, и покинул ли их вообще. Но среди информаторов венской полиции были и иные, более рассудительные наблюдатели, которые отмечали, что, ухаживая за дамами, Александр «не столько увлекался их красотой, как сам хотел нравиться, быть предметом обожания». Передавалось и совсем критическое высказывание царя после встречи с Саган: «Я отдаю дань чувствам, но этого мало, мне нужен и ум»[400]. Но замешаны ли вообще здесь чувства со стороны императора? Ведь, скорее всего, речь шла о его известном «платоническом кокетстве», к которому царь относился в конечном счете как к еще одному виду своей «работы» на конгрессе. Александр не мог игнорировать столь влиятельных в Вене дам, обладавших такой ценной информацией, тем более касавшейся его соперников. Княгиню Багратион Александр напрямую расспрашивал о Меттернихе, и царь заметил, что тот не мог ее любить – это человек холодный, у него мраморное лицо, он никого не любит. Чтобы уклониться от официальных приглашений в дом Меттерниха, Александр попросил княгиню устраивать вечера в то же самое время и ездил к ней со всей своей свитой, но не оставался с ней наедине, избегая лишних сплетен. Что же касается герцогини Саган, то Александр прекрасно знал о притязаниях на нее Меттерниха и решил подогреть их соперничество еще и в любовной сфере – как известно, свое первое свидание с Саган в ее салоне Александр сам назначил ровно на то время, когда у нее обычно бывал Меттерних. Но при этом, видя огромное влияние Саган на австрийского министра, Александр мог надеяться, что она хоть отчасти сможет принести ему пользу, к чему добавлялось еще одно удивительное совпадение – младшая сестра герцогини, Доротея, также получавшая русскую пенсию, играла на конгрессе роль спутницы Талейрана. Александр как политик просто не был в состоянии пройти мимо этого омута любовных интриг – но вряд ли сам погружался в него с какими-либо искренними чувствами и переживаниями.
А ведь эти переживания у него были, и они лучше позволяют понять то безусловно кризисное состояние духа, в котором царь находился во время Венского конгресса. В сердце Александра до сих пор кровоточила рана, полученная из-за окончательного расставания с Марией Нарышкиной, которую он негласно называл своей супругой, надеясь рядом с ней провести целую жизнь. В этом император признавался накануне отъезда в Вену из Петербурга, где произошло его последнее объяснение с Нарышкиной[401]. Естественным желанием Александра было заполнить пустоту в душе. Из письма к Екатерине Павловне от 3 июня 1815 года мы узнаем, что во время конгресса царь начал всерьез ухаживать за некоей дамой, обозначенной в письме как Virginie (и принадлежавшей к ближайшему окружению сестер Александра I). Он определяет свои чувства к ней как «привязанность», чистую и ничем не запятнанную, но, увы, эти чувства принесли ему только «боль, и боль более чем жестокую»: через Марию Павловну дама дала понять Александру после отъезда из Вены, что их отношения были ей в тягость и она рада их расставанию[402].
При этом душа Александра I испытывала еще и религиозные чувства! Его потребность в них по-прежнему была велика, и особенно в связи с кризисными переживаниями на конгрессе. 5 февраля 1815 года царь писал князю А. Н. Голицыну: «Всевышний поддерживал меня во все тяжелые минуты, которые у меня здесь были»[403]. В
