дня обедал вдвоем с императором. Лагарп еще не отошел от бурных споров у себя на родине из-за того, что Швейцарии пришлось вступить летом 1815 года в войну с Францией и нарушить свой собственный
нейтралитет, провозглашенный на Венском конгрессе. И это при том, что саму эту войну Лагарп называл «попранием всех прав нации»[410]. Александр внешне терпеливо выслушивал швейцарца и не спорил с ним. Но на самом деле царь уже перестал искать понимания у своего старого учителя, его мнение больше не могло повлиять на Александра. В разговоре царь лишь повторял, что по-прежнему уверен «в справедливости правил и доктрин», которым от него научился «и в которых благодаря собственным размышлениям еще более утвердился», что продолжит «реформаторские труды свои и займется в первую очередь народным просвещением, законодательством и судопроизводством, а равно и устройством внутреннего управления империей», но при этом горько заметил, что, «если бы он не ошибался так часто в тех, кого облекал своим доверием, то его проекты реформ давно были бы уже воплощены в жизнь»[411].
Между тем, о главном своем проекте, рожденном в тиши кабинета Елисейского дворца в Париже, в кругу избранных (к которым Лагарп уже не принадлежал), Александр I умолчал. Он простился со своим учителем 26 сентября, собираясь покинуть Париж, – и никак не обсудил с ним свой замысел Акта Священного союза, который в этот же самый день был здесь подписан тремя монархами. Это означало: император был уверен, что учитель не поддержит этого замысла. Между двумя общавшимися наедине людьми, которых объединяли более тридцати лет близости, взаимного уважения и дружбы, на самом деле уже существовала невидимая стена. И это был последний раз, когда они видели друг друга.
Прощаясь с Александром I, Лагарп предложил ему план путешествия по Швейцарии – классический маршрут с осмотром всех ее достопримечательностей. При этом учитель мечтал, что его ученик посетит кантон Во, где весь народ выйдет встречать того, кому обязан сохранением своей независимости, а сам Лагарп, глядя на него из толпы, будет проливать слезы радости. Александр I опять-таки на первый взгляд согласился: он нуждался в отдыхе и, уезжая из Парижа, взял с собой только малую свиту и напоминал частного путешественника, любующегося окрестностями. Через Дижон он прибыл в памятный для него Базель, где русские войска в 1814 году перешли через Рейн. Оттуда всего в паре дней пути лежала Лозанна, где к прибытию царя приготовили настоящий народный праздник, а дорогого гостя собирались поить вином с местных виноградников, услаждать пастушьей музыкой и катать на лодке по Женевскому озеру. Но царь, лишь несколько углубившись в швейцарскую территорию, посетил Цюрих, после чего повернул на север, к Боденскому озеру, за которым уже лежали немецкие земли, проведя, таким образом, в Швейцарии всего лишь 4 дня, с 8 по 11 октября 1815 года (да и то последний день был переездом из германского Констанца в германский же Линдау вдоль швейцарского берега озера). Михайловский-Данилевский объяснял это желанием сократить путь из-за спешки: царь пообещал Фридриху Вильгельму III прибыть в его столицу ровно в назначенный заранее день. Впрочем, в этом можно усомниться, поскольку во время остального путешествия по Германии царь отнюдь не спешил. Нежелание Александра участвовать в народных праздниках – но одновременно и отказ увидеть лучшие картины горной природы, наконец, посетить родину своего учителя – не означало ли, что создатель Священного союза уже по-другому смотрел на свою роль «защитника альпийской свободы»?
Дорогой от Базеля до Цюриха Александр много шел пешком, заходил в крестьянские дома. С одной из возвышенностей открылась панорама сверкающей вдалеке снежной цепи вершин Оберланда – это был единственный раз, когда Александр мог видеть Швейцарские Альпы. Покидая Цюрих, он осмотрел недавно разбитый за городскими стенами парк с памятником Соломону Гесснеру, выдающемуся уроженцу города, с идиллиями которого Александр был знаком с юности благодаря Лагарпу. Можно сказать, что тем самым круг отношений царя с Швейцарией замкнулся, возвратившись к тому, с чего все началось, только теперь прежней близости с учителем не существовало. Спутники обратили внимание, что, выехав из Швейцарии и не рассчитывая более сюда вернуться, Александр был «очень невесел» – бранил слуг, отчитал по пустому князя П. М. Волконского, не спал до глубокой ночи[412]. Он покинул еще одну лелеемую с детства малую утопию, встреча с которой так и не принесла ему душевного спокойствия.
Но оставалась еще «великая утопия», к которой он теперь стремился.
Глава 15
Дары трех волхвов
Александр I в юности получил сугубо рациональное воспитание. Главным его помощником, как не раз тогда говорил Лагарп своему ученику, должен служить собственный рассудок и здравый смысл. И в мае 1815 года именно к рассудку царя взывал Лагарп, когда доказывал ему, что Бурбоны сами виноваты в своем новом падении, что всеобщее признание Наполеона, тем более подкрепленное решением новоизбранного парламента и присягой на конституции, делает его законным представителем французского народа. Речь шла о праве народа самому определять себе правителя, который не может быть ему навязан внешними силами, о таком важнейшем понятии, как суверенитет нации, входившем в фундамент естественного права.
Но вот 10 июня, находясь в Гейдельберге, Александр I решил ответить своему учителю (что бывало в их переписке не так уж часто и лишь подчеркивает важность тех мыслей, которые излагал на письме царь): «Покоряться гению зла – значит его мощь укреплять, значит ему давать средства тиранию установить еще более страшную, чем в первый раз. Надобно иметь смелость с ним сразиться, и, с Божьей помощью, если будем едины и упорны, в намерениях наших успеем. Я в том убежден»[413].
Таким образом, возвращение Наполеона во Францию Александр I рассматривал уже не в рациональном ключе, не как политический кризис, порожденный ошибочными действиями Бурбонов и поддерживавших их союзников, а как новое пришествие в мир «гения зла», борьба с которым по определению должна носить эсхатологический характер. И от этой борьбы российский император просто не имеет права уклониться. Наполеон – не просто политический противник, он выступает теперь для Александра олицетворением революции, то есть процесса, противоположного установлению порядка в Европе, к которому царь так стремился. Именно такие процессы сейчас и препятствуют миру. А чтобы сделать этот мир наконец прочным, его нужно основать на новых началах – не дипломатических, которые уже доказали в Вене свою эфемерность, а на более глубоких, религиозных.
С 1813 года усиливавшаяся религиозность Александра I заставляла его искать в политических и военных событиях богословский смысл. Он никак не мог забыть, как впервые почувствовал себя на исходе Кульмского сражения проводником воли Божией, которая чудесным образом хранила
